Терзаемый горем, Бабур повесил голову. Слуги распахнули двери, и на него повеяло тяжелым запахом покоев больной: запахом пота, камфары и сандала. Он услышал печальные, нежные переборы лютни, а войдя, увидел Исан-Давлат, сидящую, склонив голову к инструменту, у постели дочери.
— Бабушка.
Она подняла глаза на голос, однако завершила мелодию, лишь тогда передала лютню подавленной, осунувшейся Фатиме, что стояла за ее спиной.
— Кажется, музыка ее успокаивает. Я боялась, ты не успеешь. Хаким говорит, близится кризис…
Мать Бабура лежала с закрытыми глазами, ее лицо, и часть шеи, которую он мог видеть, покрывали болезненные красные пятна, веки распухли. Он ступил было к ней, но Исан-Давлат, махнув рукой, остановила его.
— Эта лихорадка смертельно опасна, особенно для молодых.
Бабур посмотрел на нее, потом сделал еще шаг, но тут, с быстротой, почти невероятной для женщины ее возраста, Исан-Давлат вспрыгнула, подскочила к нему и схватила за руки.
— Хаким делает все, что может, и я тоже. Кому поможет, если ты тоже подхватишь заразу? Лучшее, что ты можешь сделать для своей матери и меня, — это остаться в живых.
— И я ничего не могу сделать?
— Кое-что можешь. Когда твоя мать в сознании, она говорит мало, а вот в бреду, напротив, очень много. Снова и снова она спрашивает Аллаха, почему он не осчастливил ее внучатами, почему у тебя нет наследников. Позволь мне сказать ей, что ты снова собираешься жениться и у тебя будет ребенок, которого она сможет нянчить, когда поправится. Сейчас в сердце ее одно лишь отчаяние, отнимающее так необходимые для борьбы с хворью силы. Нужно дать ей какую-то надежду.
— Скажи ей — я сделаю все, что она пожелает. Пусть поправляется, станцует на моей свадьбе и дождется множества внучат… Скажи, я нуждаюсь в ней.
Исан-Давлат всмотрелась в его лицо и удовлетворенно кивнула.
— А теперь ступай. Я передам ей твои слова.
Борясь со слезами, Бабур отправился в собственные покои. Исан-Давлат и его мать были правы, ему не следует пренебрегать своим долгом. Теперь, когда он прочно утвердился в Кабуле, настало время взять новую жену: народ будет ждать наследника, не говоря уж о том, что браки скрепляют политические союзы. Однако сейчас куда большее значение имело другое: если это поможет его матери справиться с недугом, он женится хоть десять раз, а надо — так и двадцать.
Следующий день тянулся в томительном ожидании новостей, а доклады все время приходили одни и те же — никаких изменений. Между тем дел после похода было полно. Племенные вожди, участвовавшие в нем, желали получить свою долю добычи, и он поручил Бабури заняться ее распределением. Писцы составляли описи овец, коз, рулонов шерстяных тканей и мешков с зерном, подлежащих раздаче.
Бабуру следовало подумать и о собственных воинах. Все должны были получить награду по заслугам: кто новый титул, кто повышение в должности и, конечно, соответствующую долю трофейного добра.
Бабури он назначил начальником войскового хозяйства, должность которого оставалась не занятой после смещения Али-Гошта, на что тот, хоть на самом деле и гордился обретенным положением, отреагировал с присущим ему юмором. Но что сделать для Байсангара, верно служившего ему столь долгое время и правившему в Кабуле во время его отсутствия? Будь у него дочери или племянницы, Бабур не счел бы зазорным взять одну из них в жены, благо тот происходил из старинного самаркандского рода, и если еще удастся туда вернуться, такой брак понравился бы тамошним жителям.
Чем больше размышлял правитель над этой идеей, тем более привлекательной она ему казалась. Он не припоминал, чтобы Байсангар заводил речь о родне, и уж точно никто из близких не сопровождал его после отбытия из Самарканда, но это еще не значило, что у него их не было вовсе. Может, просто спросить его?
Призвав Байсангара в свои личные покои, Бабур сразу перешел к сути дела:
— Я очень многим тебе обязан. С того момента, как ты хлопнул меня по плечу в Самарканде, ты служил мне верой и правдой.
— Повелитель, я всегда был и буду верен дому Тимура.
— Потому-то я и хочу тебя кое о чем спросить. Моя мать желает, чтобы я поскорее снова женился. Я поклялся, что сделаю это, и выполню обещание, даже если она сама не доживет до этого часа. И я счел бы за честь, Байсангар, взять в жены девушку из твоего рода. Это я и хотел сказать.
Байсангар выглядел ошеломленным. Впервые в жизни Бабур увидел, как этот хладнокровный, всегда владеющий собой, может быть, даже слишком серьезный воинский командир, который, несмотря на отсутствие правой руки, мог левой, не моргнув глазом, прорубиться сквозь ряды противника, растерялся.
— У меня есть дочь, повелитель, но я не видел ее вот уже десять лет. Моя жена умерла, когда родила ее. После того как Шейбани-хан убил твоего дядю и будущее Самарканда стало сомнительным, я отослал ее ради безопасности к своим родичам в Герат. Сейчас ей семнадцать лет.
— Как ее зовут?
— Махам, повелитель.
— Ты пошлешь за ней? И отдашь ее мне?
— Да, повелитель.
— Она не сможет оставаться моей единственной женой. Чтобы заключать союзы, я должен буду брать и других жен, но с ней всегда буду обращаться хорошо. В том, Байсангар, я даю тебе мое слово.
— Повелитель, проснись!
Почувствовав руку на плече, Бабур потянулся было за кинжалом, который держал под подушкой, и лишь потом сообразил, что слышит женский голос. Прикрыв глаза ладонью от света свечи, которую держала женщина, он увидел простое, круглое лицо Фатимы.
То было неслыханное нарушение всех мыслимых и немыслимых правил, и сердце его едва не остановилось от страха: ведь Фатима, должно быть, явилась прямо из покоев матери.
Он вскочил с постели, позабыв о наготе.
— Что случилось? Как матушка?..
Фатима плакала, но то были слезы радости, а не горя.
— Кризис наконец миновал. Хаким сказал, она будет жить.
На миг Бабур закрыл глаза, вознося благодарственную молитву, затем, заметив, что Фатима краснеет и не знает, куда девать глаза, торопливо потянулся за одеждой. Он припустил по узким каменным коридорам, оттолкнул в сторону слуг, распахнул окованные серебром двери и вбежал в спальню матери. Седовласый хаким неодобрительно щелкал языком, но ему было все равно. Исан-Давлат обтирала лицо дочери влажной тряпицей, а когда повернулась к нему, он увидел в ее глазах облегчение.
Затем Бабур взглянул на свою мать. Ее некогда гладкая кожа была изрыта морщинами и красными рубцами, но глаза были ясны, а когда она увидела его, засветились еще ярче. Она протянула к нему руки, он бросился к ней, и, когда оказался в ее объятиях, его захлестнуло глубокое, радостное облегчение.
