все растения как дети. Только что спокойной ночи, уходя с оранжереи, я им не желала.
Но когда за спиной раздалось тихое покашливание, я вздрогнула и, обнимая кадку, резко развернулась.
Костя стоял в дверях, опершись о косяк. Белая широкая рубашка с расстёгнутым воротом оттеняла цвет его загара. Стоял, смотрел, как будто бы пытаясь вспомнить.
А потом, тихо и грустно улыбнувшись, шепнул.
— Привет, маленькая моя.
эпилог
— Со мной уедешь. — Шепнул Костя и, отодвинув мне волосы, поцеловал в шею так, что у меня мурашки побежали снова по спине.
Я приподнялась на локтях и посмотрела на него с сарказмом и грустью.
— Нет — Тихо ответила, понимая, что это всего лишь временная передышка.
Я. как наркоман, снова потянулась за дозой. Но какая же она сладкая была. Как же внутри все наполнилось и исчезло дурацкое чувство одиночества. Особенно в момент, когда я смотрела в его глаза. мне кажется, он меня без слов понимал.
— Со мной уедешь. - Серьёзно ответил Костя на моё провокационное “нет” и медленно встал с кровати. — На полгода, я закрою зарубежные предприятия, и через полгода мы вернёмся домой в Россию. Навсегда.
Я нахмурилась и села на постели, натянула на грудь одеяло.
— Зачем?
— Потому что я так хочу. — Костя обернулся, посмотрел на меня через плечо. —Потому что я не хочу, как эти полгода. Когда с ума сходишь, что что-то сломалось.
Когда нет чувства того, что тебя ждут. Когда отсутствует понимание, что сердце в надёжных руках. Я не хочу больше этого, Илая.
И произнёс он это так честно, что я облизала губы, не зная, что ему сказать.
Костя развернулся, наклонился к кровати и погладил меня по скуле. Медленно пройдясь пальцами вниз к шее.
— Я не хочу так больше. Мне не восемнадцать лет. Я понимаю, что большая половина жизни уже пройдена, но остаток я хочу прожить так, чтобы каждый день видеть твою улыбку. Я хочу, чтобы было так, что сонно и недовольно ты ворчала по утрам. А ещё, может быть, совсем немного радовалась, когда я возвращался со сделки. Я не хочу бездумно и эгоистично, как это бывает в первой половине жизни.
Я хочу иначе: с чувством, с толком, с расстановкой, на честности, верности и чистоте. Никак иначе, Илая. Я думал, чокнусь за эти полгода. Дерьмово было.
Неприятно. Я как будто бы сам себе в ногу выстрелил и наблюдал, как толчками выливается кровь. Я так не хочу. Со мной улетишь.
— Ты не спрашиваешь.
— Потому что я знаю, что ты этого тоже хочешь. — Произнёс Костя, наклоняясь ко мне.
И поцелуй его был сладким, как будто бы мне пять и Парк Победы, где в стороне от памятников стояли лотки и там сахарную вату продавали.
— Со мной поедешь. Я очень этого хочу.
— А дети? А бизнес?
— Дети большие, но ты не переживай — я присмотрю. Да и за бизнесом тоже присмотрю. Надо полгода, сначала в Стамбул, к моим турецким партнёрам. А дальше по списку. А потом домой. Но только вместе, пожалуйста. Я не хочу больше так. Я хочу с тобой. Могу без тебя, но как-то не так, душа не на месте. Сердце не в тех руках. Сердце вообще бесхозное. А я уже старый. Сердцу без хороших рук не выжить долго.
— Ты глупишь. Ты не старый. — Произнесла, улыбаясь.
И так тепло было внутри, как будто солнце наконец-таки греть стало. Так тепло было, как будто я наконец-таки нашла того, кто согреет мое сердце.
Но Костя поморщился и усмехнулся.
— Давай ты сейчас не будешь мои постельные подвиги здесь приписывать к том, что я ещё молод и горяч.
— Вообще-то буду. — Усмехнулась я и, встав на колени, потянулась и положила руки Косте на шею. — Я очень скучала. — И помимо воли всхлип вырвался такой, что Костя сильнее перехватил меня.
— Прости, надо было сразу. Но сразу как-то у нас с тобой хорошо не получилось.
Помада это дурная. Запертый гостиничный номер.
А слезы все равно потекли.
И Костя, притянув меня к себе, сильно обнимал, так, что ребра вот-вот должны были захрустеть.
Но в одном он был лжецом и лгуном — когда говорил, что старый. Ведь через полгода в Россию я возвращалась на пятом месяце беременности. Страшной, опасной беременности. Потому что мне было сорок три и это немного перебор. Но у Кости не было детей. Поэтому я даже не задумывалась над тем, что делать с беременностью. И Костя, глядя в мои глаза, понимая, что это для него, качал головой.
— Маленькая моя. — Вздыхал он позже. — Я бы мог пережить. Мог — Зачем? Если можно не переживать?
Александр Константинович родился богатырём — самый крупный мой ребёнок.
Кирюжа стоял над колыбелькой и качал головой.
— Нет, ну ты посмотри. Ты посмотри на него. Крупный-то какой.
Агнесса хохотала и толкала брата в бок.
— Не сглазь.
Давид с Ксюшей скромно улыбались.
Мы не были с Костей в браке. Но оказалось, что нам не нужны никакие договорённости для того, чтобы просто быть вместе. Но когда родился сын — все изменилось. Я стала госпожой Илаей Новгородцевой. И поначалу было очень странно и непонятно. Но позже я приноровилась. А Костя, качая ночами своего сына, украдкой отводил глаза, чтобы я не видела, как в них собирались слезы.
Его мама, тихая набожная женщина, целовала меня в лоб и умывала святой водой, говоря о том, что так будет намного лучше. А когда мы уезжали домой, она всегда перекрещивала нас.
Это было спонтанно. Но почему-то именно с Костей я вдруг чувствовала, что все как нельзя по-правильному выходит. Только с Костей я и через пять лет ощущала внутри тепло и наполненность. А в моменты, когда он, наклоняясь, тихо шептал “маленькая моя", мне казалось, что ничего в этом мире не сможет изменить того факта, что любовь исцеляет.
Через три года после того, как я родила Сашу, Агнесса вышла замуж. Свадьба была пышной, большой и шумной. И Костя поздравлял с самыми важными словами молодую семью. А Данила в такт его словам кивал, поддерживая. И в самом конце вечера, когда мы уже собирались домой, бывший муж, поймав мой взгляд, осторожно качнул головой в сторону танцпола. Я перевела взгляд на Костю, и он
