С содроганием Лиза вспоминала, как повалилась поверх этого тела от толчка в спину и взглядом встретилась с искаженным, изуродованным лицом, что находилось от ее собственного в какой-то паре дюймов. Кто-то арматурой проломил ему челюсть, разорвав щеку и раздробив зубы и так и оставил железяку в его плоти. Да еще и перерезал горло, и в свете фонарика смартфона, который Лиза выронила при падении, на шее его зияла тошнотворная глубокая рана, покрытая коркой запекшейся крови. Кровью же были пропитаны порванная на груди мужчины футболка, замызганная грязью ветровка и земля вокруг головы и торса. Лиза регулярно, сама того не желая, вспоминала его перекошенное лицо, наполовину закатившиеся под веки зрачки. «Бедолага, – думала она при этом каждый раз. – Как же он мучился». Быть может, толкни ее в спину любой другой человек, она потом прочистила бы ему мозги, не постыдилась полезть в карман за крепкими бранными словечками и в нравоучительно-гневном тоне объяснила, как стоит шутить с человеком, а как не стоит этого делать. Однако толкнула ее Лера, и Лиза понимала, что шутить та вовсе не собиралась. Пусть на вечеринке она изрядно набралась и какие-то детали той ночи напрочь вылетели из памяти, падение на Максима с дальнейшим поцелуем Лиза помнила прекрасно. А Лера – невероятно! – все-таки увидела это и отомстила столь гнусным способом. Теперь Лиза, стоило ей увидеть Валерию, старалась по возможности пройти к нужному месту окольными путями, а если все же пересекалась с ней там, где не было места для отхода либо ее подводила собственная реакция, просто опускала взгляд в пол – до того было и страшно перед той и стыдно. Из-за всего этого она и думать перестала кокетничать с Максимом, даже больше не смотрела в его сторону (а если по привычке задерживала взгляд хоть на долю секунды – незамедлительно отворачивалась). После же того, как Лера пригрозила ей расправой, и вовсе надумала осесть дома и не возвращаться в стены школы хотя бы до декабря. Благо Марина, от своей же подруги узнав о произошедшем, заверила Лизу, что та, несмотря на свой жестокий характер, ничегошеньки ей не сделает, по крайней мере, если она оставит бойфренда Леры в покое.
Каждый из восьмерых по-своему переживал потрясение, у каждого на душе остался той или иной глубины шрам. Но отныне всех их объединяла одна тайна: тело убитого мужчины в двухэтажном заброшенном доме, о котором они так ничего никому и не поведали, оставив бедолагу на съедение паразитам в темном сыром подвале.
Проходя под желтым светом уличного фонаря, Максим согнул в локте руку, одернул рукав и взглянул на циферблат наручных часов: 18:08. До начала Нового года оставалось немногим меньше шести часов – этого времени, по его разумению, вполне достаточно, чтобы их с девушкой отношения наладились, а все обиды остались за порогом января. По крайней мере, он очень надеялся на это. Ему искренне хотелось, чтобы в первый же час следующего года они чувствовали себя счастливыми так же, как в самые первые недели знакомства. Он любил ее, любил по-настоящему, и предстоящие двенадцать ударов курантов обязаны будут стереть в их отношениях все плохое.
Оставляя за собой на снегу следы, он пересек двор дома, в котором жили Лера с ее бабушкой. Встав на крыльце, продавил кнопку электронного звонка. В ближайшее от крыльца окошко, зашторенное изнутри, загорелся свет – кто-то шел встречать гостя. Входная дверь открылась, и Максиму приветливо улыбнулась старушка, вытирающая руки о подол фартука. Подросток улыбнулся в ответ и, следуя пригласительному жесту, вошел внутрь, на веранду, а оттуда – в жилую часть дома, где тут же в ноздри пахнуло приятным запахом свежеиспеченных мучных вкусностей.
– Проходи, – проворковала бабка. – Лера у себя в комнате. – И удалилась на кухню.
Сняв верхнюю одежду и разувшись, Максим прошел в спальню девушки. Там застал ее сидящей на кровати, спиной прижавшейся к стене, с какой-то книгой в руках, которую она тут же отложила в сторонку, как только приоткрылась дверь. В какой-то момент он застыл на месте, не отрывая от девушки глаз. Макияж, нарядная темная кофта с пайетками, которую он видел впервые, завитые в крупные локоны волосы, зафиксированные, судя по всему, лаком с блестками, – все говорило о том, что она, вопреки его опасениям, ждала его и также была настроена только на лучшее.
Плотно закрыв за собой дверь, он, взобравшись на кровать, уселся рядом с Лерой. И первое, с чего начал после длительного полуминутного молчания, – с заранее подготовленных извинений и объяснений. Ради их совместного же блага он солгал, что Лиза никогда его не привлекала (и в эти минуты он действительно верил в это), что никогда на нее не засматривался и уж тем более не испытывал к ней чувств – ни сейчас, ни два месяца назад, ни в первые дни сентября. Осторожно уточнил, догадываясь о положении дел: Лера ведь видела, как Лиза непростительно близко приблизилась лицом к его лицу? И озвучил, что в том поцелуе его вины нет, ведь он не был его инициатором, не давал девчушке и поводов для этого. Если кого и следует винить, то саму Лизу и того или ту, кто ее толкнул.
Так Максим оправдывался и извинялся, с его уст плавными струйками вплывала в ее ушки красивая, по большей части правдивая и потому правдоподобная речь. И Валерия, заранее настроившись на то, что поверит ему и все простит, молча слушала и лишь изредка что-то вставляла. А между делом он, сдерживая желание припасть губами к ее шее, кончиком носа коснуться бархатистой кожи, подметил: «Какой приятный аромат. У нее и духи новые?» И в дальнейшем, все последующие годы этот аромат (если Максиму доводилось, к примеру, обонянием выцеплять тот в парфюмерных бутиках) вызывал в памяти образ молодых его с Лерой, в уюте предновогодних часов предающихся легкой романтической грусти.
Около получаса длился этот своего рода сеанс восстановления контакта. И плавно, почти незаметно для них обоих, разговор перетек в прежнее русло: вскоре девушка как ни в чем не бывало поддерживала диалог, неожиданно для себя даже вновь заулыбалась, как это часто бывало с ней и прежде в его присутствии. И потом еще два часа кряду они разговаривали обо всем на свете, уже сидя в обнимку и поглаживая друг друга. «Моя рубашка безнадежно
