задумывалась ли она конкретно Нероном или нет[1125]. Свидетелем тому является Тацит, который сам пережил последнего Флавия, Домициана, и вещает в «Анналах» уже как бы из своего времени. Подводя итоги инновациям Нерона, он признает, что новый Рим стал прекраснее, но в то же время добавляет, что узкие ряды домов Старого Рима имели и свои преимущества: они куда лучше защищали от изнуряющей летней жары[1126].
Более серьезная проблема, возникшая в связи с реконструкцией Нерона, заключалась в другом: эта реконструкция стоила невообразимо дорого. Нерон частично финансировал реконструкцию из своего кармана, но этот факт мало что менял. По словам Тацита, император взял на себя расходы как на строительство портиков перед домами, так и на вывоз огромного количества обломков, которые он отправил на судах, доставлявших зерно для населения Рима, обратно в Остию и утопил в тамошних болотах[1127]. Однако вполне возможно, что обломки использовались для укрепления насыпи, возведенной при строительстве порта Остии[1128]. Чтобы стимулировать ускоренное восстановление Рима, из государственной казны, вероятно, поступали дотации тем, кто особенно быстро восстановил свои домовладения. Вскоре, как в Италии, так и в провинциях, население почувствовало на себе, что столица сгорела. Огромные суммы – результат чрезвычайных поборов – потекли в Рим, и в итоге империя оказалась на пороге серьезного финансового кризиса. И при этом Нерон еще, по сути, даже не начал строить. Светоний, родившийся позже и знавший о надвигавшемся росте цен, считал бесплатный вывоз обломков вовсе не благом для граждан, а, скорее, проявлением алчности Нерона: якобы император таким образом хотел добраться до материальных ценностей, скрытых под этими обломками[1129].
Рыба для Вулкана
Как и любая беда, постигшая общину, пожар 64 года, по мнению римлян, был связан с немилостью богов. По словам Тацита, вина не в последнюю очередь лежала на Нероне. Не случайно описание беспрецедентно аморальной оргии Тигеллина помещено в «Анналах» непосредственно перед описанием городского пожара. Точная дата не указана, Тацит мог упомянуть о ней где угодно. Однако именно в этом месте повествования создается впечатление, что упадок нравов и пожар связаны: боги не могли больше это терпеть, поэтому они и обрушили на город огонь[1130].
Из-за трагических масштабов катастрофы возникла вторая религиозная проблема: многие тела, часть которых наверняка обгорела до неузнаваемости, были погребены под обломками без какой-либо надежды на то, что их когда-нибудь найдут и похоронят. Однако между миром живых и мертвых всегда пролегала четкая грань, поэтому места захоронения находились за стенами города. После пожара возникла угроза осквернения городской территории из-за погребенных под обломками трупов. Это было плохо не только для живых, но и для мертвых: их души никогда не обретут покой, если их надлежащим образом не похоронят[1131]. Все взгляды были обращены к Нерону не только как верховному понтифику, но прежде всего как императору, и ему надлежало как-то отреагировать на эти острые вопросы. Как и подобало в таком случае, он распорядился изучить Книги Сивилл. Эта таинственная коллекция оракулов хранилась в храме Аполлона на Палатинском холме со времен Августа, и при необходимости к ним обращались за советом специально назначенные жрецы, quindecimviri sacris faciundis[1132]. Неудивительно, что религиозные эксперты вскоре объявили, что они обнаружили в загадочных греческих гекзаметрах Книг Сивилл следующее: государству, дабы восстановить нарушенные отношения с богами, необходимо искупление. Оно подразумевало молитвы, жертвоприношения и обеты. Римские матроны приносили жертвы Юноне, супруге Юпитера, и Тацит сообщает о sellisternium, организованном в ее честь и представлявшем собой «угощение» богини, во время которого статуэтку Юноны ставили на табурет, чтобы та застывшим взглядом наблюдала за трапезой, которая разворачивалась перед ней[1133].
Тацит упоминает еще о двух божествах – Церере и ее дочери Прозерпине, – к которым обращались с молитвами после пожара, и здесь уже речь шла об умерших. Обе богини имели тесные связи с подземным миром: в мифологии Прозерпина, которую греки называли Персефоной, на несколько месяцев оказалась в цепких лапах Аида, в то время как Церера (Деметра), оплакивая отсутствие дочери, не давала созреть урожаю. Церера и Прозерпина были близки к мертвым, и можно было надеяться, что после соответствующих молитв они удержат их в узде[1134].
Но самые горячие молитвы после пожара были обращены к богу огня Вулкану. В качестве верховного понтифика Нерон торжественно пообещал возвести алтари и принести жертвы богу, чтобы добиться его благосклонности в будущем. Однако исполнить эти обеты довелось лишь Домициану. Он возвел жертвенники в честь Вулкана[1135], возможно, вдоль границы того пространства, которое пострадало от пожара; ежегодно 23 августа, когда справлялись Вулканалии, на этих жертвенниках божеству приносились в жертву животные, в окрасе которых присутствовал красный цвет: теленок с рыжей шерстью и свинья с рыжей щетиной (рис. 18)[1136]. Бог огня мог взять все, что хотел, кроме водоплавающих существ. Поэтому во время праздника граждане бросали в костры то, к чему бог огня обычно не притрагивался, а именно живую рыбу из Тибра[1137]. Да пощадит он все остальное!
В вечность
Урегулирование Нероном последствий пожара Рима кажется продуманным и эффективным даже по современным меркам. Он принял во внимание многое: от практических мер по предотвращению грядущих бедствий до противодействия суеверным страхам, которые, без сомнения, охватили город после пожара.
Рис. 18. Один из алтарей, которые Нерон поклялся освятить после Великого пожара: необходимо было умилостивить бога огня Вулкана. Освящение алтарей в итоге произошло только в правление Домициана более 20 лет спустя
Digital image courtesy of the American Academy in Rome, Photographic Archive
Как известно, все это не помогло. Пожар 64 года стал кульминацией его истории не благодаря дальновидности Нерона, а из-за образа чудовища – достойного императора-артиста, недостойного во всех других отношениях. Светоний сообщает, что Нерон наслаждался «красотой пламени» из башни в садах Мецената и с восторгом играл на кифаре. При этом он был одет как профессиональный кифаред, а на его устах была поэма о гибели Трои собственного сочинения[1138]. Эта сцена стала достоянием вечности, в одно мгновение вобрав в себя все те образы Нерона, которые существуют по сей день. Учитывая беспрецедентную историю рецепции, лаконичность, с которой Светоний и Кассий Дион повествуют об этом, просто поражает: Светонию потребовалось всего 19 слов, чтобы описать предосудительное поведение императора. Тацит предлагает свою версию, которая в двух деталях существенно отличается от предыдущей. По его словам, Нерон не стоял на открытом месте в башне или на возвышении, где его было бы видно издалека, а вышел на свою личную сцену, то есть он
