— Боже мой! — открыл рот от изумления Оглы. — Кажется, ты права, Шейдаз.
— Меня немного учили турецкому языку, милорд, — быстро произнес Пьер. — Французский министр упомянул, что Паша Оглы, возможно, предпочитает говорить по-турецки. Но обучавший меня старик прожил много лет в Исфагане и, возможно, его турецкий язык был с примесью персидского или я учил его недостаточно усидчиво; минуту назад мне показалось, что вы назвали вашу обезьянку «Милордом Наставником», а теперь мне кажется, что вы назвали вашу прекрасную рабыню, которая, как и все, что я видел в вашем доме, делает честь вашему изысканному вкусу, безобразной и бесполезной. Несомненно, мой турецкий никуда не годится.
Джастин вынужден был повернуть голову, чтобы увидеть, кто говорит. Балта Оглы обнажил все свои сильные ровные зубы, поразительно белые на фоне черной бороды, в широкой довольной улыбке.
— Это редкая любезность со стороны министра, Питер. Никогда раньше он не присылал ко мне должностного лица, с которым я мог бы разговаривать напрямую без помощи моего драгомана.[24] Я люблю разговаривать и люблю есть, и люблю делать это без посредников. Я напишу вашему господину, как я доволен. Ваш турецкий язык прекрасно можно понять, хотя он чуть-чуть высокопарен. Вас учил пуританский старый грамотей? Старый языческий священник?
— Нет, милорд, он старик, но не имам и не ученый. Он старый мастер по изготовлению сабель, который не мог написать ни слова на родном языке.
— Вам следовало бы научиться и писать, Питер. Пусть вас не смущает имя моей обезьянки. Она заслуживает титул, который вы правильно поняли. Она умнее большинства людей, которых я встречал. Что касается девушки — она неуклюжая девка. Я действительно собираюсь продать ее. Может быть, мы договоримся, ревизор Питер?
Евнух быстро переводил его слова недоверчивому капитану.
— Мне она не по карману, милорд.
— В самом деле? Ну хорошо, я ценю мою кожу и не хочу, чтобы ее содрали с меня. Может быть, я подарю девушку вам. — Пьер знал, что быть подаренным — ужасное оскорбление для раба. Джастину, до которого информация доходила с запаздыванием на латыни, не казалось, что девушка слишком обеспокоена. Возможно, Оглы шутит, или девушке хочется сменить хозяина.
— Я бы не знал, что с ней делать, милорд.
Посредник фыркнул и мелкая рябь разбежалась по поверхности воды. Она отразилась от стенок бассейна, вернулась к нему как прилив и затухла на его круглом, выступающем из воды животе под плавающей желтой накидкой. Он осушил чашку и протянул ее девушке.
— Оружейник, очевидно, был в самом деле древним стариком, — заметил Оглы. — Шейдаз, дай эфенди[25] Питеру чашку кофе. Каждый, кто говорит по-турецки, Питер, должен также научиться пить кофе.
— Я принес декларации, — сказал Джастин, — и был бы рад вручить их, как только Паша Оглы согласится взглянуть на них. — Он принял чашку кофе от Шейдаз, то же сделал и Пьер. После того как Василий перевел обращение капитана посреднику, Пьер добавил:
— Весь груз предназначен вам, милорд.
— Да? — воскликнул Оглы, — Министр любезен как никогда. Но что сказал по этому поводу Михаил в Константинополе?
— Кантакузин был разочарован, но он понял, что корабль выполняет срочное плавание, чтобы избежать осенних штормов — Пьер повторил эти слова на латыни Джастину и тот согласно кивнул. Василий тоже кивнул. Все знали о штормах, свирепствующих в конце сезона в восточных морях.
— Я всегда могу распорядиться хорошим товаром, — сказал Оглы. — Дань туркам становится все более обременительной. Мой сын как раз сейчас в Магнезии ходатайствует перед моей родственницей Марой. Вы, вероятно, знаете, что она — главная жена султана Мурада, мать его сына Мохаммеда, который после смерти Мурада будет следующим султаном. Разумеется, это высокая честь для моей семьи, хотя странно быть кузеном человека, представляющего великую угрозу христианскому миру. Может быть, миссия моего сына увенчается успехом и приведет к снижению дани. Моя дорогая жена уже неделю молится за него и, если я не путаю, будет молиться еще неделю. Так, Василий?
— Еще неделю и два дня, милорд, — ответил евнух.
— Все мы, — продолжал Оглы, — от Великих Комнинов до бедного уличного торговца должны вносить свою лепту в эту дань. Поэтому не думайте, что я недооцениваю важность груза, сэр Джон, но у меня все еще болит голова и я смогу обсуждать дела только после обеда.
Василий сказал Джастину, что господин все еще не совсем здоров и сможет посмотреть судовые документы через некоторое время. У капитана тоже слегка кружилась голова от кофе. Напиток ему не понравился, и он выпил его лишь из вежливости. Пьеру кофе тоже не понравился, к тому же он выпил его слишком быстро. Он вдруг с беспокойством почувствовал своего рода слабое опьянение от горького непривычного стимулятора, который Шейдаз приготовила по турецкому обычаю очень густым и крепким.
— Василий, — сказал Оглы по-гречески, — франки как обычно опьянели от кофе и старый выглядит весьма агрессивно, как козел.
— Осмелюсь предположить, милорд, — быстро прервал его Василий, — что необычный молодой человек может понимать и по-гречески.
— Клянусь святым, летающим гробом, может! — Оглы из осторожности продолжал по-болгарски. — Предложи гостям освежиться, Василий! Возможно, они хотят смыть с себя соль столь долгого плавания. Пусть Шейдаз ухаживает за юношей; пусть не дает ему больше кофе. Если она действительно не хочет быть подаренной, пусть ее сообразительность и твой намек подскажут ей, как вести себя. — Он продолжил по-турецки, чтобы было понятно Пьеру:
— А ты, после того, как желания гостей будут удовлетворены, приготовь для сэра Джона и генерального ревизора хороший обед. Мне будет приятно, Василий, если ты покажешь этот глупый трюк с длинным бамбуковым шестом.
Несмотря на зрелый ум, который Пьер уже угадал в Василии, евнух по-детски гордился своей чрезвычайной силой и неумеренно обрадовался возможности продемонстрировать ее в искусных трюках и пантомиме.
— Приказы господина горят в моем бесполезном сердце огненными буквами, — отозвался Василий, прижимая руку к сердцу и кланяясь.
Оглы учтиво наклонил голову, давая понять французам, что аудиенция окончена. Трапезундский вельможа в бассейне с обезьянкой на плече как-то ухитрился придать своему жесту первобытную величественность. Пьер был поражен сокрушительным, мощным воздействием его жеста и отнес это к неуловимому влиянию кофе, который был выпит на голодный желудок и придавал каждой неправдоподобной вещи приятный ореол правдоподобия. Пьер обильно потел в своей бархатной мантии. Внезапное подозрение об отравлении пронеслось в его сознании, но у Оглы не было причин отравлять его. Евнух, по-видимому, был способен на все, но Василий не станет отравлять его без указания хозяина. Наконец, Пьеру, стиснув зубы, удалось справиться с полетом фантазии. Определенно кофе был наркотиком, которого следовало остерегаться в будущем.
