Как ответить на это? Как должен человек, считающий себя человеком, а не беспамятным зверем, ответить на это? Что делать? Стрелять? Стрелять. Стрелять! Когда так — стрелять!
Он разжал пальцы и оглянулся — солдаты садились на коней возле серых стен маленькой асьенды.
Гладкой взялся рукой за веревку между суком и телом.
— Нельзя! — крикнул ему снизу солдат и вскочил. Второй продолжал сидеть.
Гладкой посмотрел — ствол ружья был направлен на него. Он убрал руку, сел в седло и погнал лошадь вслед удаляющемуся отряду…
Хуарес узнал о казни дона Мельчора в семь часов утра четвертого июня.
Мгновенным усилием он заставил замолчать воображение и память. Сейчас необходимо было другое — не допустить самосуда, избиения политических заключенных.
Дон Мельчор мертв.
Маркес провоцировал победителей. Нельзя было допустить, чтобы этот убийца убил и честь революции.
Через два часа президент стоял в своем кабинете перед депутацией граждан Мехико, требовавших немедленной казни реакционеров, сидевших в городских тюрьмах.
Хуарес стоял перед ними — выпрямившись, заложив правую руку за борт черного сюртука — и ждал, пока они изольют свое негодование, гнев, жажду мести и недовольство его пассивностью. Он видел, как выражение возбужденного ожидания на их лицах сменялось зловещим упрямством. Он понимал их. Злодейство требовало отмщения. Он был с ними согласен.
Хуарес дождался молчания. Они сказали все.
В кабинете стало тихо.
— Я понимаю вас, сеньоры, — тихо сказал он. — Дон Мельчор, вы знаете, был моим лучшим другом. Как и вы, я ненавижу негодяев, убивших его. Я клянусь вам, что сделаю все, чтобы преступники понесли наказание.
Он замолчал. Они ждали.
— Но я отказываюсь сам стать преступником и сделать преступниками вас, сеньоры. За что мы воевали три года? За конституцию. За то, чтобы законы, созданные представителями народа и одобренные народом, свято соблюдались. В нашей конституции нет статьи, которая давала бы нам с вами право без суда казнить хотя бы одного человека, пускай виновного перед народом, но еще не осужденного судом. Вы хотите, чтобы я отдал приказ о расстреле наших противников, заключенных в тюрьму. Но ведь и они находятся сейчас под защитой закона — до суда, когда закон скажет свое слово.
Зловещее упрямство на их лицах не исчезло.
— Вы избрали меня президентом, чтобы я охранял закон и правосудие, а не нарушал их. Законность и справедливость были знаменем нашей революции, нашей войны. Мы победили. Встав на путь беззакония, мы уничтожим плоды нашей победы. Я не отдам приказ о расстреле заключенных и буду всеми силами, всеми средствами противиться самосуду. Те, кто убил моего друга сеньора Окампо, — бандиты. А я — конституционный глава просвещенного общества!
Они ушли — угрюмые и разочарованные.
Через несколько минут перед Хуаресом стояли три молодых и бесконечно разных человека — военный министр генерал Игнасио Сарагоса, генерал Леандро Валье, военный комендант столицы, и прибывший из Оахаки полковник Порфирио Диас. Диас стал шире, массивнее, но его кошачья мягкая гибкость осталась. Хуарес не видел своего воспитанника больше трех лет и сейчас смотрел на него с удовольствием. Порфирио отвоевал Оахаку…
Но и это президент тут же заставил себя забыть.
— Улицы полны народу, дон Бенито, — сказал Диас с удовольствием. — Они хотят ответа на преступление Маркеса. Они правы! Не пора ли показать этому отребью, что нас дразнить нельзя?!
Он смотрел сощуренными кошачьими глазами, и видно было, как под мундиром напрягаются и дергаются мускулы. Хуарес отвел от него взгляд. Он с надеждой смотрел на широкое, озабоченное, нахмуренное лицо Сарагосы.
— Когда будет нужно, я пошлю солдат на помощь Национальной гвардии. Если толпа начнет штурмовать тюрьму, охране не справиться.
— Я приказал удвоить охрану, — сказал Хуарес.
— Все равно, сеньор президент. Но говоря честно, вмешательство армии нежелательно. Это озлобит народ…
Хуарес откинулся в кресле и резко уперся в край стола ладонями, как будто хотел оттолкнуть его.
— Помнишь, Порфирио, — сказал он, не глядя на Диаса, — как в пятьдесят шестом, в Оахаке, мне пришлось выйти на улицы с тростью в руке, чтобы отогнать наших радикалов от тюрьмы?
— Те, кого вы тогда спасли, — сказал Диас, — оценили вашу доброту… Я потом дрался с ними три года без передышки… Сколько погибло настоящих, преданных пурос…
— Сеньор президент прав, — сказал Валье, — мы не для того воевали, чтобы уподобиться нашим противникам. Для этого не стоило стараться…
— Если мы в считанные минуты не решим, что предпринять, то будет поздно, — сказал Сарагоса. — Я против мести без суда и против суда Линча.
Хуарес встал.
— Сейчас мы примем решение. И первое, что мы сделаем, — выпустим жену Маркеса. Против нее нет ни малейших улик.
Диас, смотревший в окно, бешено повернулся к нему.
— Она — жена убийцы! — крикнул он.
Хуарес глубоко перевел дыхание.
— А этот человек, — он ладонью указал на Валье, — друг юности Мирамона. Если меня не обманули, дон Леандро, вы с Мирамоном школьные товарищи? И он, покидая Мехико, поручил свою семью вашим заботам?
— Совершенно верно, сеньор президент, — сказал Валье с беззаботной улыбкой. — Мне передали от него письмо, как только мы вступили в город.
— И что же?
— Донья Конча и мальчик в полной безопасности, разумеется!
Хуарес посмотрел на Диаса.
— Что мы сделаем с этим пособником реакции, Порфирио?
Диас махнул рукой.
Президент вышел из-за стола.
— Я пойду на улицы, — сказал он.
— Нет, — быстро сказал Валье, — это сделаю я. За спокойствие в городе отвечаю я, сеньор президент!
Репортаж корреспондента газеты «Бостон ньюс» Бенжамена Лесли от 4 июня 1861 года из Мехико«Прежде чем рассказать о небывалом по кипению страстей и высоте благородных порывов заседании конгресса, я сообщу своим читателям два эпизода из событий сегодняшнего дня, составившего целую эпоху.
После того как в восемь часов утра по городу разнесся слух о гибели сеньора Окампо, тысячи людей разных сословий и профессий высыпали на улицы с проклятиями убийцам и требованиями немедленного отмщения. Еще пять дней назад несчастного Окампо назвали предателем за подписание известного договора и требовали расследования, а теперь все впали в горе и ярость!
Чего только я не наслушался на улицах, где на каждом перекрестке гневные ораторы призывали толпу к действию. Триумвират, конвент, террор — все воспоминания французской революции, тысячи подобных идей обсуждались повсюду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
