И это была настоящая и окончательная победа в гражданской войне.
А еще через несколько дней посол Франции де Салиньи порвал отношения с Мексикой, а посол Англии Уайк приостановил отношения. Посол Испании был уже выслан за действия, враждебные республике.
Интервенция становилась неизбежной.
ЧТО МЫ СКАЖЕМ В ДЕНЬ СУДА?
15 мая 1862 года Хуарес шел по тихой, удаленной от дворца улице Мехико. Рядом с ним шагал, стараясь не обгонять президента, высокий, очень загорелый старик в таком же, как у президента, черном сюртуке, но при этом в сапогах, хранивших следы недавно снятых шпор…
Десять дней назад генерал Сарагоса в многочасовом бою у фортов Пуэблы остановил атаку французского экспедиционного корпуса. Понеся огромные потери, французы отступили в Орисабу.
Однако было ясно, что это отнюдь не конец борьбы, а всего лишь передышка и что, получив подкрепление из-за океана, интервенты снова пойдут вперед…
Старик в сапогах для верховой езды, дон Хенаро, ранчеро из Оахаки, нервничал и не знал, как начать.
Дона Хенаро Хуарес знал еще сорок лет назад, в те мифические времена, когда он, юный индеец Бенито, учился в семинарии, а молодой дон Хенаро привозил в дом состоятельного торговца сеньора Масы, отца Маргариты, овощи. Дон Хенаро был другом семьи Масы, и естественно, что донья Маргарита обратилась к нему, когда решилась идти через горы к своему «обожаемому Хуаресу». И все эти триста смертельно опасных миль дон Хенаро, рискуя головой, сопровождал ее и детей…
Теперь он внезапно приехал в Мехико и попросил свидания с президентом.
Они молча шли по безлюдной улице. Над окраиной города парило несколько огромных птиц. Кондоры со своей высоты осматривали пустыри — искали падаль, выброшенные потроха.
Хуарес вспоминал реляцию Сарагосы — четкую и сдержанную и возбужденный рассказ этого молодого русского, который пожелал сражаться под командованием Сарагосы и, кажется, сражался неплохо.
Дон Хенаро тронул своего спутника за рукав и показал на парящих птиц. Президент и ранчеро остановились на минуту и, ниже надвинув шляпы от солнца, смотрели на темные зубчатые силуэты в небе — угрожающие и равнодушные.
— Я хотел сказать вам, если позволите, сеньор президент…
— Дон Хенаро, но ведь прежде вы не называли меня «сеньор губернатор».
— Тогда я разговаривал с доном Бенито, а сейчас, умоляю простить мою дерзость, я хотел бы говорить с президентом… Умоляю простить.
Метис, считавший себя креолом, старался соблюдать всю изысканность разговорного этикета, но лицо его было отчужденным. Он все еще смотрел на силуэты кондоров.
— Я всегда держался в стороне, сеньор президент. Все эти революции и войны — все это шло мимо моего ранчо. А уж чего только вокруг не было, вы знаете лучше меня, не правда ли, сеньор президент? А потом? После того, как я вернулся из Веракруса, помните, когда мы с сеньорой пришли из Оахаки? — не прошло и недели — мне с моими парнями, что у меня работают, — так вот, мне с моими парнями пришлось, сеньор президент, убить пятерых… Да, да… Я стреляю и могу рубануть мачете не хуже другого, да, да… Я мужчина. Но — впервые… И сразу пятерых… Тут не было никакой политики. Просто бандиты. И если бы мы их не убили… Не важно, не важно. Пришлось…
Дон Хенаро потряс перед своим лицом огромным пальцем. Они шли дальше.
— Я думал, что это — в последний раз. Но вот — неделю назад — снова. Пришлось… Троих… Совсем молодые. Но очень злые. Так ведь можно и привыкнуть, а, сеньор президент?
Он говорил почти угрожающе, Хуарес молчал.
— Что ужасно, сеньор президент, ужасно — никто в наше время не может остаться в стороне. Господь, который прежде назначал каждому его жребий, отвернулся от нас — и все перемешалось в Мексике. Никто не может жить так, как он хочет. Пусть бедно — но по-своему! Политики всех заставили воевать. Вы отворили врата страны и впустили смерть. Вы призвали смерть судить ваши споры… Я умоляю простить мою дерзость, сеньор президент, но я приехал спросить вас — когда все это кончится?
Дон Хенаро говорил все это, глядя перед собой. Теперь он решился и посмотрел на президента. Тень от надвинутой шляпы падала на лицо Хуареса, и на этом неподвижном лице стеклянно сверкали глаза. «Он не слушал меня! — подумал Хенаро с отчаянием и стыдом. — Что ему мои речи? Зачем я приехал?..»
Хуарес медленно повернул к нему голову. Лицо его ожило, лицевые мышцы расслабились.
— Я не стану лгать вам, дон Хенаро. Мы могли избежать гражданской войны. Мы могли избежать и нынешней войны — с французами. Для этого нам надо было сделать совсем пустяк — уступить, уйти. Так делали многие достойные люди нашей партии. Они уходили и ждали, пока обстоятельства не изменятся. И возвращались. Чтобы снова уйти. И так — тридцать лет.
— И людям не приходилось убивать друг друга…
— Приходилось. Но меньше. Однако опасность была в другом. Эти временные капитуляции перед злом, дон Хенаро, тоже могут войти в привычку. И что тогда? Ваша воля оскудевает, ваша душа погружается в уныние. И самое страшное — вам надоедает это бессмысленное круговращение. Ваши потомки рождаются вялыми, покорными судьбе. Вот самое страшное, что может ожидать народ, не желающий драться за свои права, — вырождение. Не кровь, не смерть — вырождение. Если мы уступим, мой дорогой друг, мы скоро станем нацией рабов. Мы должны драться — у нас нет другого выхода…
— Легко говорить, — тихо сказал дон Хенаро.
— Да, легко говорить. Но не все и не всегда. Я знаю вас почти всю жизнь, дон Хенаро. Я знаю вашу честность и благородство. И я скажу вам то, что никому не говорю. Даже Маргарите… Нас ждут страшные испытания, мой друг. Противник получит подкрепление и двинется на нас. Нам не отстоять столицу. И придется прибегнуть к страшному, но неизбежному средству — герилье. А сколько она продлится? Я знаю, мою семью снова ждут скитания, а быть может, и чужбина. И суждено ли мне будет снова увидеть моих детей? И что ждет меня? Разве не чудо, что я еще жив? Но раз мое сердце не разорвалось от горя и сострадания, раз меня не убили из-за угла и не расстреляли, — значит, мой долг еще не исполнен. Поверьте, мой друг, я лучше вас знаю, сколько прольется крови, но знаю и другое — мы уже победили, мы совершили нашу революцию и ничто не может отнять у нас нашу победу. А эта война — другая война. Поверьте мне, она будет целительна, она объединит страну… А доживем ли мы?.. Разве это так уж важно? Мужчина в Мексике всегда должен быть готов к смерти. Особенно политик и солдат. Не так ли?
Дон Хенаро печально кивнул.
— И не говорите никому… Пускай они думают, что я сделан из железа. Так всем спокойнее…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
