Эта витиеватая речь немножко оживила и заинтересовала Софию. Она протянула руку, Данила резко поднял Соню со стула и шепнул ей в ухо: «Тише!». Брат и сестра вышли вместе на палубу.
Посередине трапа, пошатываясь, стоял высокий человек в облачении православного священника. На нем был подрясник, епитрахиль, поручень и наперсный крест, болтавшийся где-то за плечом.
Cвященник был сильно пьян. Он раскачивался посередине трапа, грозя опрокинуться в воду. Батюшка был довольно высокого роста, широкоплечий, небольшая борода клином льняного цвета, такого же цвета усы, редкие волосы, обрамляющие лысину. Типично русское лицо с довольно правильными чертами, может быть, с чуть удлиненным носом, полноватыми губами, но в общем, красивое. Большие голубые глаза, высокий лоб. В общем, довольно привлекательная внешность, но сейчас она была несколько испорчена пьяной мимикой, всклокоченной бородой и некоторой нездоровой припухлостью.
Священник произносил свои тирады, его слушали матросы, столпившиеся на палубе. Уже многие обитатели Летучего Голландца к тому времени вернулось из так называемого условного увольнения. Они отвечали незнакомцу насмешливыми репликами на голландском языке, смысла которого священник не понимал по незнанию языка, а иронического подтекста не мог воспринять по причине сильного опьянения.
«Здесь никто не говорит по-русски! – наконец произнес он. – Зачем делать музей в Петербурге, если нет русского смотрителя? Это неправильно с коммерческой точки зрения. Здесь что-то не так!» Он шагнул на борт парусника и встал на палубе. «Однако, я вижу, что музей не плохой. Все натурально – и костюмы, и оснастка корабля, и даже запах. Неплохо, артистично сделанное шоу»
«Батюшка, это не шоу, – сказал, наконец, Данила. – Это действительно старинный корабль».
«О, вы говорите по-русски! Слава Богу! – закричал священник. – Отлично. Настоящий парусник! Из него сделали музей. Я понимаю, но каким чудом он сохранился?»
Батюшка видно очень обрадовался, что нашел себе собеседников, с которыми можно выговориться.
Священник еще раз недоуменно осмотрел корабль. «Вы мне объясните, мои юные друзья, что это все означает? Что это за музей? Откуда приплыл прекрасный корабль с таким не очень приятным запахом? В нашей настоящей жизни есть много удивительного, но все же все старо как мир. Все делается для выгоды, для продажи, ради сиюминутных скоротечных радостей нашей короткой земной жизни. И в таком случае я не понимаю, зачем надо было имитировать такой неприятный запах, ведь это будет отпугивать клиентов».
«Пойдемте, святой отец, к нам в каюту. Мы все объясним и угостим вас, – сказала Соня. – А вы нам расскажите про себя или про Петербург», – добавила она неуверенно, словно не знала, какие темы ближе их новому знакомому.
«Что про него рассказывать, мои юные друзья?» Батюшка, шатаясь, последовал за ребятами, при этом он пьяным голосом пропел: «То ли православная столица, то ли окаянный Вавилон».
Соня и Данила провели священника в свою каюту. «У вас тут уютно. Благослови, Господи. Как хорошо!». Данила тут же налил священнику стакан вина. «О, благодарю», ответил служитель церкви и встал, пошатываясь, прочитал молитву, сел и одним духом осушил стакан.
«Спасибо, добрые молодые люди. Я несчастный человек», – батюшка небрежно откусил кусочек бутерброда и опять наполнил стакан.
«Вы гостеприимные молодые люди. Это так редко в наши дни, когда каждый за себя и такое растление нравов. Я несчастный человек, – повторил он и осушил половину второго стакана. – Я разрываюсь между своим служением и сребролюбием, которое мне навязывает жизнь и мои родственники. Да что валить на родных, я сам корыстен. Правильно, в Евангелии сказано: нельзя служить Богу и мамоне».
«А что значит это последнее слово?», – спросил Данила.
«Мамона означает богатство. В языческих верованиях это был бог обогащения. Христос людей, которые сердцем преданы страстью корыстолюбия, называет служителями мамоны. Это правильно».
Соня увидела, что батюшка уже совсем забыл, что хочет расспросить у них про корабль, а настроился изливать душу. С одной стороны, отец Олег производил какое-то жалкое впечатление в истрепанной священнической одежде со всклокоченной бородой и ссадиной на испачканном лице. Облачение служителя Церкви предполагает достоинство, величие, а здесь оно сочеталась с пьяной слезливостью.
С другой стороны, в нем чувствовалась, несмотря ни на что, убежденность, что-то особенное за душой, поэтому Соню, как всякую женщину, заинтересовал оригинальный человек. Ей захотелось отвлечься от своих проблем, и не было никакого желания говорить про проклятый парусник.
«Расскажите о себе», – сказала София.
«Да? Вам правда интересно?» – ответил батюшка и с виноватым видом потянулся к бутылке.
Соня мягко остановила его: «Подождите, вы опьянеете. Давайте лучше поговорим. Как вас зовут?»
«Олег. Олег Сидоров. Да, тяжело мне рассказывать. Я не выполнил свое предназначение, которое я предначертал себе с детства и то, которое принял потом. И сейчас оказался в жизненном тупике».
«Расскажите, – сказала Соня, – вам будет легче».
«Если по порядку, то все это началось, когда мне было двенадцать лет в 1985 году. Отец у меня был полковник КГБ. Я ходил в школу, в меру хулиганил, учился средненько. Обычный парень с в меру домашним, в меру дворовым воспитанием. Я считал более достойным того, кто смелее и лучше дерется. В общем, так. Собирался вступать в комсомол, хотя моя верующая мама была против.
Однажды папа пригласил меня и моего друга в гости к одному своему старому товарищу. То есть мы пошли с отцом, он сначала не намеревался нас брать, мы там затевали какое-то хулиганство. Мать устроила ему истерику, сказала: «Забери их, заодно с ними поговори!».
Мы оказались у какого-то большого начальника, тоже из летчиков, предложившего посмотреть видеофильм времен Второй мировой войны, который он каким-то путем получил из Японии. Уж как его смогли снять, я до сих пор не понимаю. Где там сидели операторы с камерами? Для меня это осталось тайной.
Ну, так вот. Мы увидели на экране, что в свете прожекторов и трассирующих пуль, огромный американский корабль вел заградительный огонь, пушки и пулеметы палили беспрерывно. Летели ракеты, в воздухе кругами носились американские истребители, но впрочем, кажется, потом исчезли. Там все разрывалось, дымило, стреляло. Фильм был беззвучный, но можно себе представить, какая какофония там стояла.
А вокруг была ночь, вернее, скорее всего, раннее утро, но темнота. И сквозь эту стену огня пытались пробиться японские истребители. Один за другим. Они не маневрировали, а пикировали под углом прямо на корабль, но их всех сбивали, истребители загорались и падали в океан, не долетев. Самолеты летели один за другим, десять, двадцать, тридцать, сорок, пикировали и пикировали как мотыльки на пламя. Страшное зрелище. Они взрывались в воздухе, разрывались на куски, отлетали крылья. Съемка велась очень близко, откуда они снимали, до сих пор не знаю – с вертолета, наверное, даже иногда были видны лица летчиков. Обычные японцы, в шлемах, наушниках сидели в кабинах.
