отнести меня в одно место тут, рядом? Я быстро.
Она должна сыграть на тималу в последний раз. И пусть это будет особенная песня.
И она была именно такой. Лита сама это почувствовала, а Джангли-Дот, сидевший на краю поляны, так и вовсе завсхлипывал. Лита удивленно опустила флейту.
– Как… как печально! – сказал он, вытирая рукавом поношенного пальто нос. И вдруг вынул из кармана книгу, протянул ей. – Забирай! Я же сразу знал, что она твоя, а мне чужого уж точно не надо!
– Мне она тоже не нужна, – пожала Лита плечами. – Я больше не буду сражаться. Никогда.
– Ты всю жизнь будешь сражаться, глупенькая, – шмыгнул носом Джангли-Дот. – Такая уж ты. Но теперь книга эта будет не про войну. Она будет про тебя.
Лита взяла протянутую книгу, просто потому, что нельзя отказать богу. Ладно. Пусть будет так. Ей и правда предстоит сражение, и опять за жизнь – на Арыцком перевале, наверное, дуют такие ветра и стоит такой лютый мороз, что никакой плащ из шерсти ралинов не поможет. Заплечный мешок ее почти пуст, пусть лежит хоть книга. Она убрала ее и флейту, поправила лук и колчан на плече, сказала:
– Озерный предел.
Джангли-Дот понюхал воздух, будто по запаху выбирал направление, и, усадив Литу на плечо, зашагал прочь с тималу. Лита разрешила себе оглянуться, но предрассветные сумерки не позволили увидеть ничего, кроме синего-синего света.
За Арыцкий перевал
Кто-то шел за ней. Шел осторожно, тайком. Лита чувствовала его присутствие уже не первый день. Джангли-Дот вынес ее точно к большому озеру и оставил. Лита напилась воды, побродила по сгоревшей и так и не отстроенной деревне и двинулась к горам. Шла она медленно, ночевать останавливалась рано. По вечерам, чтобы не тосковать, она оформляла гербарий. Она хотела сделать это еще в храме, но не нашла, куда можно было его сложить. А теперь у нее была книга. Лита брала нужную травку или цветок, вкладывала между страниц, прихватывала за стебель и листья ниткой, что стащила у черных жриц на всякий случай, и, окунув кончик тонкой ветки в сок растертых листьев потропинника, подписывала:
Мальпиг. Цветет в месяц ларил. Успокоительное, помогает от головных болей и нервной горячки.
Ахилия. Цветет в конце месяца дариона – начале месяца ларила. Останавливает кровь, помогает при воспалениях, резях в животе.
Филирра. Цветет в месяц ларил и до самого месяца паринаса. Снимает головные боли, помогает при лихорадке, при укусе змеи, при отравлении.
Радовалась, что у черных жриц оказалось так много трав и что она прихватила по одной. Это успокаивало ее, приводило в порядок мысли.
И на третий день поняла, что кто-то идет за ней. Иногда ее волной окатывал страх, но тут же отступал. «Я потеряла так много, – говорила она себе, – что уже все равно. Даже если меня прирежут в этих диких предгорьях – пусть. Может, это даже к лучшему».
Но тайное сопровождение изматывало, и однажды, дойдя до развилки, она шагнула в сторону, спряталась за деревом и, аккуратно сняв лук с плеча, положила его на мох. Потом достала арбалетный болт и обошла дерево так, чтобы тот, кто ее преследовал, оказался впереди. Он замер у развилки, оглянулся, выбрал левую дорогу. Лита с минуту разглядывала его: темный плащ с натянутым на голову капюшоном, меч у пояса – а потом прыгнула ему на спину, обхватила ногами талию, одной рукой сжала голову, а другой – приставила к горлу арбалетный болт.
– Кто ты такой и зачем идешь за мной?
Раздался вздох, слишком знакомый, чтобы его не узнать. Она опустила болт.
– Тимирилис…
Лита стекла по его спине на землю, уставилась на разношенные кожаные башмаки. Лангур присел рядом, заглянул ей в лицо. Лита не могла поднять на него глаз, ей казалось, что она расплачется, закричит, что у нее остановится сердце. А он просто смотрел и молчал. Наконец она выдавила:
– Как ты меня нашел?
– Встретил Ночного Ветра на тималу. А потом услышал твою флейту. Потом тебя унес Дот, и мне пришлось попотеть, чтобы отыскать его следы и догнать тебя.
– Зачем… зачем ты идешь за мной?
– Потому что я не могу с тобой расстаться, Тимирилис.
Лита помотала головой.
– Ты не понимаешь. Ничего не выйдет. Я все ломаю и порчу!
– А я починю. Все-таки я плотник. И вообще, все говорят, что у меня золотые руки.
– Лангур.
– Не надо, Тимирилис. Прошу тебя. Я пытался. Правда. Я пытался жить без тебя. Я помог всем вернуться в свои деревни. И мы укрепили каждую, поставили карульных. Я разговаривал с твоим отцом.
– Что?
Лангур вздохнул, помолчал, потом сказал так, будто меньше всего на свете ему бы хотелось об этом говорить, но вместе с тем он понимал, что сказать надо:
– Когда ты распустила армию и умчалась от нас, будто сам Тимирер нес тебя на своих крыльях, я отправился в город.
– Что? Ты с ума сошел? А если бы тебя узнали? Тебя бы убили!
– Никто не успел меня даже разглядеть, Тимирилис, не переживай, – усмехнулся Лангур.
Лита вспыхнула, отвела взгляд. Лангур взял ее за руку.
– Я не виню тебя, что ты обманула всех нас. Таура и другие старейшины долго злились, а уж как бушевал Харза! Но я понимаю: он твой отец.
Лита помотала головой: нет, Лангур все не так понял. Точнее, так, но не все.
– Я не обманывала, – прошептала она. – Я привела вас на бой, но…
Лита замолчала. Не расскажешь ведь про поле, залитое кровью погибших людей, ралинов. Она всегда чувствовала начало чьей-то жизни, угадывала беременность других женщин иногда даже раньше них самих. А тогда увидела смерть. Смерть, которой она одна была причиной. И чем тогда она лучше урфов и Первого совета? Лита не испугалась боя – она его не захотела. «Кто я такая, чтобы решать, быть Первому совету или нет? Кто дал мне право распоряжаться жизнями этих людей, их смертью? Почему я решила, что могу?» – вот что думала она тогда.
Но как объяснить это Лангуру? Она тряхнула головой.
– Как же ты решился пойти в город? Зачем?
– Мне нужно было поговорить с твоим отцом.
Лита не удержалась, ударила его кулаком в плечо:
– Что бы ты стал делать, если бы тебя арестовал Первый совет?
– Я бы бился с ними. Мне все равно – что они, что урфы.
Лита представила, как Лангур рубится на мечах с косулом Ашицей, и стало смешно. Она фыркнула. Лангур тоже улыбнулся.
– И? – спросила она.
– Я сумел встретиться и поговорить
