твоя книга?
– Нет. Не знаю. Мне дала ее одна старая женщина. Она была… не очень доброй, но очень несчастной и зачем-то оставила ее мне.
– Что за женщина? – живо спросила Си.
Лита пожала плечами.
– Ты не знаешь ее? А она похожа на…
Си порылась в своей сумке, которую везде таскала с собой и снимала только на ночь, и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Лита развернула его и увидела портрет той старухи. Не то чтобы она очень хорошо помнила черты ее лица, но что-то было в ней такое, что не узнать невозможно. Она кивнула, возвращая листок. Си и Дот переглянулись.
– Вы тоже знаете ее, – поняла Лита. – Кто она?
Си и Дот опять переглянулись. Это раздражало Литу.
– Мы думаем, что это та самая Анилу, которую так чтут в этом храме.
– Анилу жила почти двести лет назад.
– Да… и тем не менее.
– Ладно, пусть, – голова у Литы раскалывалась, сосредоточиться было трудно. – Но зачем она приходила ко мне? Чего хотела?
– Она приходила к тебе? – Си подпрыгнула на ладони Дота, и он чуть сжал пальцы, чтобы та не упала.
– Да. Она… она хотела, чтобы я пошла войной на Золотой город.
– И ты пошла?
Лита поняла, что они же не знают ее истории, даже Дот не знает, хоть и бог, но у нее не было ни сил, ни желания рассказывать. Кажется, она узнала, что хотела, но легче не стало.
– Ей надо отдохнуть, – сказал Дот. – Уведи ее, а я соберу целебные травы.
– Жрицы дают ей какой-то отвар…
– Много они понимают, – фыркнул Дот и, опустив их на пол, скрылся.
Потихонечку Лита начала выкарабкиваться. Она перестала пить отвар, который приносила ей мрачная молчаливая жрица, но всегда пила тот, что делала по указанию Дота Си.
– Вообще-то его зовут Джангли, он из далеких земель, – сказала однажды Си. Лихорадка у Литы спа́ла, она уже могла сидеть, но все еще была очень слаба.
– Расскажи мне о них, – попросила она.
И Си стала рассказывать, что далеко за морем много-много разных стран, где другие боги, другие языки, другая еда, но люди… люди везде и всюду одинаковы. Их прервала Третья – совсем не старая, она еле ходила и говорила, что ждет смерти, как самого дорогого жениха. Она принесла им лепешек.
– Женщины деревень стали баловать Тимирера, все больше еды кладут на алтарь. Наверное, их мужчины вернулись с войны живыми, – прокряхтела она.
Зима
Черные жрицы жили неслышно.
Безмолвно молились, и Лита никак не могла понять, какому именно богу.
Молчаливо трудились, каждая на своем месте, безропотно и даже как-то равнодушно.
Их дети – три бледные девочки разного возраста – были тихи и послушны. Старух не было совсем, и Лита боялась спросить, как так получилось. Черные жрицы окружили себя молчанием, спрятались за ним, как урфы – за ралутовыми масками.
Молча, сцепив зубы, уходили они в деревни, чтобы продолжить свой затворнический род, возвращались тоже молча, только глаза или светились жаром, или, наоборот, были непроницаемы, как самые темные углы их подземных коридоров. За те два месяца, что Лита прожила здесь, она увидела четыре таких ухода и четыре возвращения. Все четыре вернулись пустыми, Лита видела это очень ясно, но другие – нет, и надеялись еще целый месяц. Лита вспомнила свой разговор с Лангуром после песни Верисы об Анилу, сжалось сердце: его возлюбленная тоже здесь, среди них, смогла ли она забеременеть от друга Лангура или так и вернулась в свой храм ни с чем?
Сжала губы – ее путь теперь тоже молчалив.
Зима выдалась злая. В заброшенном городе завывал ветер, в подземном городе стоял лютый холод. Черные одежды с непривычно длинными рукавами, скрывающими запястья, были неудобными и кусачими, но Лита быстро замерзала в своей легкой тунике, даже плащ не помогал. Она привыкла к новой одежде, только рукава мешали, и она все время их закатывала, чем выводила из себя Третью. Си же, наоборот, рукава одергивала, следила, чтобы они закрывали ладони чуть ли не до середины. То ли мерзла, то ли не хотела раздражать жриц.
Лита знала, что, по обычаю пределов, если ребенка забрали урфы, то вся одежда, которую он успел поносить, матери относят в храм заброшенного города, чтобы несчастная судьба не перекинулась вместе с одеждой на других детей. Черные жрицы собирали эти вещички, особенно радуясь пеленкам, распарывали их, красили в черный цвет отваром корней череты, шили из них себе платья, но вышивка детских оберегов проступала сквозь краску, и Лита, дотрагиваясь до них, каждый раз глотала невидимые слезы.
Лита думала о маме и Кассионе и надеялась, что храм, в который отправил их отец, не так суров. «Главная жрица в нем – сестра отца, она не обидит маму. А если она похожа на свою мать, на Митас, то не обидит вообще никого».
Жрицы разжигали огонь в каменных чашах и спали по пять человек в крохотных комнатках, чтобы не замерзнуть. Лита спала одна. Она опять простыла, начала кашлять, из носа текло. Тогда ей принесли еще одну чашу для огня. А однажды вечером со своим соломенным тюфяком пришла Си. Она приложила палец к губам и шепотом спросила:
– Можно к тебе? Я околею там одна.
Лита кивнула, подвинулась.
– Они считают нас с тобой… не знаю кем. В общем, им кажется, что мы не мерзнем.
Лита закашляла, кивнула.
– Куда ты шла? – спросила Си. – Ну, когда оказалась здесь.
– К маме. За Арыцкий перевал.
– Почему не уходишь?
– В горах сейчас очень тяжело. Ведь зима. Зимой Тимирер злится так сильно там, что Айрус застывает, превращается в такие шарики… Они… я не знаю, как объяснить, я сама не видела никогда, мне Флон рассказывала.
– Флон?
– Да. Это моя вечная. Она умерла, – проговорила Лита побыстрее. – Но она была из Горного предела, она сама видела этот замерший дождь.
– А, снег!
– Снег? Ты знаешь, что это такое? Это правда? Ты видела
его?
– Да, – засмеялась Си, – видела.
– Расскажи мне!
– Ну… он белый и холодный… Ох, нет, Лита, я не могу.
– Почему?
– Чтобы рассказать о чем-то таком, нужно его коснуться, провести рукой, или щеку подставить, или хоть ногой ступить. Самой почувствовать, понимаешь?
Лита кивнула:
– Но ты же трогала, ты чувствовала?
– Да, но это трудно пересказать, трудно передать такое знание другому… В мире много такого, что узнать можно только через свой опыт, никакие книги, никакие рассказы других людей тут не помогут.
Лита задумалась. Когда она читала хорошую книгу или слушала интересную историю, она видела все происходящее там, будто сама участвовала во всех событиях. Но от кого это зависит – от рассказчика
