есть воровство, пусть даже такое пустячное, трехкопеечное. С детства внушали Аркадию Семеновичу, что всякое большое начинается с малого, и если бы не был он уже в годах, если бы не перевалило ему сильно за тридцать, можно было бы предположить: жизнь свою он кончит за тюремной решеткой. Но нет, из такого пустячка, как кража газеты с собственным фельетоном, не успеет уже развиться в нем закоренелый вор-рецидивист, опасный преступник. А с другой стороны, нельзя подобные поступки оправдывать степенью потребности. Так и карманник, вытягивая кошелек из чужого кармана, может оправдать себя тем, что ему, мол, деньги нужнее.
Такие вот полуиронические мысли вертелись у него в голове, пока шел он к молочной закусочной, и он то краснел, то отчаянно махал рукой: а‑а! Ерунда какая! Когда же вошел в закусочную, когда увидел выставленный на прилавке поднос с горой свежих поджаристых ватрушек и услышал, как за ближайшим столиком на зубах гражданина лопнула, соком брызнула раскушенная сарделька, всякие мысли вообще вылетели из его головы. Моментально главенствующую роль в нем захватил желудок, подчинив все прочие члены и органы одному желанию: поесть. Но пришлось еще стоять в очереди, изнывать от нетерпения, с завистью следить за счастливцами, отходившими от прилавка с подносами, уставленными тарелками с дымящейся едой. И пока стоял, пока ожидал, притупилось слегка чувство голода, благоразумные явились мысли: спокойно, сказал он себе, ты не такой богач, чтобы безумствовать, швырять деньгами. Нужно помнить о рубле-калориях, нужно помнить, что не предвидится ниоткуда в ближайшее время никаких денежных поступлений, поэтому завтрак должен быть скромным, но достойным. Да, скромность и достоинство — вот твой девиз. И когда подошел его черед, он взял макароны с маслом и сыром, стакан молока и ватрушку, уложившись таким образом в небольшую, радующую сердце сумму. И вполне приличный получился завтрак.
Но тут совершил непростительную ошибку Аркадий Семенович: подойдя к кассе, не стал возиться с мелочью, считать монеты — гордыня одолела, подал кассирше трехрублевую купюру. Чтобы не подумала, что жалкий бедняк, что не способен оплатить более обильную и сытную трапезу. Та протянула ему две рублевые бумажки, а с мелочью у нее заминка вышла, не набиралось нужной для сдачи суммы. Развела она руками, показывая, что ничего де поделать не может, но тут же и нашла выход:
— Лотерейный билетик возьмите, мужчина.
— Нет, нет! — испугался Аркадий Семенович. — Не нужно мне никакого лотерейного билета!
— Ну-у! Такой приличный интеллигентный мужчина! Возьмите, не пожалеете.
И сзади в очереди возникло нетерпение, негодование за задержку, и растерянный Аркадий Семенович кивнул: давайте! А что еще оставалось делать? На лице же его появилось кислое, унылое выражение: вот тебе и скромный завтрак! Вот тебе и достоинство! Грабеж, честное слово! И сунув хрустящий, новенький, но совершенно бессмысленный лотерейный билет в карман, он отошел к свободному столику и уже без всякого аппетита съел макароны и выпил молоко с ватрушкой.
Странно, судьба всегда подставляет ножку там, где человек меньше всего ожидает, словно некто неизвестный следит, высматривает и, улучив момент, — хоп! — выставляет черную подлую ногу, да норовит половчее, чтобы человек физиономией в грязь, в грязь! Явление это, феномен такой еще не изучен, но следовало бы, следовало... Что-то в этом есть.
А на улице встретил его сегодняшний день холодным и суровым, свинцовой тяжести взглядом и отвернулся равнодушно, нечеткий, размытый повернув к нему профиль. К чему бы это? А вон и здание бывшего кино «Арс», ныне новоиспеченного театра «Эксперимент» в негодовании затрясло всеми своими электрическими побрякушками, врубившись тупым форштевнем в площадь Льва Толстого, как ледокол в льдину. А с крыши соседнего дома смотрели вниз, на тротуар, на потоки снующих людей и машин шесть задумчивых статуй, словно самоубийцы, задумавшие свести счеты с жизнью. И здание Дворца культуры глянуло на Аркадия Семеновича пренебрежительным конструктивистским оком.
Бежал Аркадий Семенович от площади, от этих презрительных взглядов к автобусной остановке и вскочил в первый подкативший автобус. А когда захлопнулись за спиной его двери, спохватился: номер-то! Номер-то какой?
Было у него самое важное, решительное на сегодня дело, на которое шел он с волнением и страхом, от которого многое зависело в его дальнейшей жизни, и по этому именно делу он и направлялся и настраивал себя с самого утра.
— Скажите, какой это номер? — обратился он к гражданину, и гражданин ответил, приподняв слегка иронически бровь и дернув губы в усмешке.
Ну конечно! Не тот оказался номер! И тут не обошлось без черной подлой ноги, уводит его неизвестный в сторону. Выругал себя Аркадий Семенович и хотел выйти на следующей остановке, но сообразил, что неудачно подвернувшийся автобус вывезет его в другое, тоже нужное место, — не такой степени важности, но нужное. А сообразив, успокоился: пусть будет так, начнет он сегодняшние круги — круги ада, как называл он вот такое кружение по городу, по издательствам и редакциям — в обратном порядке. Может быть, так оно даже и лучше — начать с меньшего. Для равномерной, так сказать, раскрутки. Чтобы не свихнуться сразу с больших оборотов. Эх, сволочное это дело — таскаться по всем этим печатным органам!
* * *
Да, если бы можно было только сидеть и писать, сидеть и писать... Подходил Аркадий Семенович к железобетонному зданию издательства, начально выросшему меж старых петербургских домов, растолкавшему их с бесцеремонностью подвыпившего громилы. Оно и в Аркадия Семеновича вперилось с веселым нахальством: а‑а, смотрите! Вон идет тот самый, который так часто сюда шляется! И чего шляется? Надоел, право!
Поежился Аркадий Семенович и проскочил поскорее в дверь. А в вестибюле чуть не налетел на маститого, известного во всем городе писателя, чуть не ткнулся в него головой. Писатель в испуге отпрянул, даже качнулся назад, готовый упасть и ушибиться тем местом, которое кормит всякого добросовестного труженика пера, но за локотки услужливо его подхватили два редактора, вившиеся вокруг, как мухи. Установившись обратно в твердую позицию, он строго посмотрел на Аркадия Семеновича и взгляд задержал, запоминая. И редакторы зашипели на него змеями. «Ну вот, — огорчился Аркадий Семенович, задом пятясь, уползая в тень колонны, а с лица своего никак не мог согнать откуда-то выскочившую угодливо-извиняющуюся улыбочку, — теперь запомнит!» А надо сказать, что на этого писателя он рассчитывал, рассчитывал обратиться к нему в один подходящий момент, чтобы поспешествовал, замолвил словечко, поскольку чувствовал Аркадий
