хнычете! — повернул к нему страдальческое лицо другой атлант. — Хнычете и хнычете! Надоело, честное слово! И так жизнь наша — дерьмо, да тут еще нытье ваше... Заткнитесь, очень вас прошу.
— У меня от его нытья мигрень! — сказала кариатида слева, роняя на асфальт прозрачные слезы.
— Да, да, — поддакнула кариатида справа. — Нет сил больше терпеть.
— Вам-то что! — заныл снова атлант, которого коллега его назвал Киселевым. — Это ваша работа, вы для того поставлены, а я за что страдаю? Будь проклят тот негодяй, который придумал этот дурацкий балкон!
— Н-но, н-но, Киселев! Уж кто-кто, а вы-то свою участь заслужили, и вы это прекрасно знаете. Не прикидывайтесь невинным ягненком. И потом: тот, кто этот балкон придумал, давно уже почил. Незачем поминать его всуе.
— Скотина он! — заревел Киселев. — Это ж надо такое придумать! Обрек нас на вечные муки и почил! Ему хорошо там!
— Нет, я этого не вынесу! — еще горше заплакала кариатида слева. — Я уйду, честное слово, уйду! И пусть все здесь рушится!
— Э-э, бросьте, — сказал сосед ее, безымянный атлант. — Никуда вы не уйдете. Каждый человек в жизни поставлен на свое место и привязан к нему тысячью невообразимо тонких нитей. И, уверяю вас, все места заняты. Попробуйте уйти, сорваться вот с этого места — и вам конец, будете неприкаянной скитаться по свету и другого места не найдете, потому что, повторяю, все занято. Каждому предопределено.
— Вам бы все философствовать, — сникла кариатида и поудобней подправила на плечах вечную свою ношу.
— Ох, ох! — опять заныл атлант Киселев. — Тяжко!
— Тьфу! — плюнул в сердцах безымянный атлант.
— Послушайте, — сказал Аркадий Семенович Киселеву. — Вы отдохните, если вам так тяжело.
— Да не могу я отойти, отпустить эту проклятую бандуру. Рухнет.
— Ну хотите, я подержу ее за вас.
— Хочу! — обрадовался вдруг Киселев, засуетился.
— Ни в коем случае, молодой человек, не делайте этого! — заволновались обе кариатиды, да и безымянный атлант всполошился. — Ведь он только этого и ждет, только вы его потом и видели. Сбежит. Ведь вы не знаете его истории.
Атлант Киселев отчаянные им подавал знаки и грозил кулаком.
— Какой истории?
— А вот какой...
И, перебивая друг друга, они рассказали следующее:
— Жил в тридцатые годы в доме напротив, чуть-чуть наискосок отсюда, гражданин по фамилии Киселев. Жил одиноко в большой коммунальной квартире, и примечательнейшим его свойством была зависть. Завидовал всем: начальникам за то, что у них отдельные квартиры и персональные машины, генералам за их генеральские привилегии, соседям, дворнику и даже своему коту Ваське за то, что тому не надо было ходить на службу. И чтобы ублажить это свойство, найти для него выход и самому не сгореть в огне зависти, стал Киселев писать доносы. Напишет, глядишь — и нет человека, исчез. Во вкус вошел, ночами караулил в подворотнях в ожидании, когда с легким шелестом подкатят машины и подтянутые молодые люди поволокут очередную жертву. И так увлекся, что однажды в тридцать седьмом году написал донос на атланта, стоявшего ранее на его месте: криво, дескать, стоит. Может, он ничего такого и не имел в виду, может, просто опасался аварии, заботился, чтобы не рухнул балкон и не придавил кого-нибудь. Но в компетентных органах работали люди тоже увлеченные, знающие свое дело: раз поступил сигнал, надо реагировать. Атланта забрали, и с тех пор его никто не видел. А чтобы балкон не упал, поставили временно Киселева, пока не пришлют замену. Поставили и забыли. Вы ж понимаете, в тех органах доносы любят, но доносчиков-то не особо жалуют, пренебрегают. Там тоже мораль. Своеобразная, но мораль.
— Так вот и стоит Киселев уже полвека и ждет замены. И мечтает заманить какого-нибудь наивного чудака — якобы подержать за него одну только минутку, якобы ему надо отлучиться по естественной надобности. Но дураков нет, никто не соглашается.
— Сволочи! — заныл Киселев. — Тянули вас за языки!
— Полвека! — ужаснулся Аркадий Семенович. — Но ведь справедливости ради надо признать, что он давно уже искупил свою подлость. К тому же многие люди, писавшие в те времена доносы, доживают счастливо свой век в почете и уважении. А множество людей и сейчас пишет доносы, и ничего. Может, справедливо было бы заменить Киселева?
— Именно, именно, золотой вы мой! — заволновался, забился Киселев и жадно уставился на Аркадия Семеновича. От волнения даже одна нога его соскользнула с тумбы, и он чуть не упал. — Именно справедливо, молодой человек!
— Ах! — воскликнули кариатиды хором. — Вы такой добренький! Ну так станьте сами на его место!
— Я не могу, — сжался весь Аркадий Семенович под жадным взглядом атланта Киселева, — у меня дела, мне надо написать роман... Да и вообще... — он махнул рукой и бочком, бочком — поспешил прочь от этого места. Вслед ему неслась брань несчастного атланта.
* * *
«Человеку предопределено», — вертелись в голове Аркадия Семеновича слова безымянного атланта. И вдруг действительно почувствовал, до невероятной ясности ощутил себя привязанным к этому подлому кружению, к кругам этим. И увлеченный мыслями, не заметил, как сел машинально в автобус, и обнаружил, глянув в окно, что едет к дому своему на Петроградскую сторону. Ну и ладно, значит, не судьба, никуда не поеду больше, и прекрасно. Да и время уже было позднее — приближался час «пик», сноровистей забегали, засуетились по улицам люди, тыкаясь в двери продуктовых магазинов, плотнее, убористей набиваясь в транспорт. Подхватили люди и Аркадия Семеновича, увлекли, перескочил он со своих кругов на круги повседневных мелких забот о хлебе насущном, очутился в гастрономе в очереди за дешевой «чайной» колбасой. И это можно было считать удачей — наткнуться на такую колбасу: мог он теперь на свои капиталы купить ее побольше, поувесистей кусок. К тому же, как утверждали знающие люди, в этой колбасе больше мяса, чем в других, более дорогих колбасах. А мясо Аркадию Семеновичу было необходимо, чтобы питать мозговые клетки, вдохновляться и писать роман. Необходим был для этих целей и сахар. Он и сахар купил в кондитерском отделе,
