Так, поводя взглядом слева направо и обратно, он проникался тем же чувством, которое впервые испытал на вокзале в Орле, перед отражением прорыва русских танков. Он не хочет, чтобы война пришла на эту мирную землю! Он сделает все от него зависящее, чтобы не допустить этого! Любой ценой! Он будет стоять насмерть! Ни шагу назад! Чем дальше, тем сильнее разгорался в нем воинственный дух. Такие чувства пробуждал в нем мирный сельский пейзаж. А ведь он пришел за спокойствием. Юрген перевел взгляд на воду. Спокойствие не возвращалось.
— Вот ты где! Как на посту!
Это был Красавчик С ним Брейтгаупт и еще один солдат, Отто Гартнер. Они несколько недель приглядывались к нему, не принять ли его в свою компанию. Это на фронте товарищеские отношения быстро завязываются, в бою люди раскрываются, сразу видно, кто чего стоит. А в мирное время и вот как сейчас у них, в тылу, надежного товарища трудно распознать. Такого, кто в бою не бросит и на выручку, если потребуется, придет. Это было самым главным.
Отто Гартнер был ловкий парень и опытный солдат. Его призвали в тридцать восьмом. 45–я дивизия, в которой он служил, первой вошла в Варшаву, а потом в Париж. Они предвкушали, что и в Москву вступят первыми. Ведь в июне сорок первого их дивизия входила в состав группы армий «Центр» и стояла на линии прямого удара на Москву. Они стояли здесь, за Бугом, вон в том лесочке. Они не сильно продвинулись.
День двадцать второго июня 1941 года Отто Гартнер считал черным днем своей жизни, после которого все у него пошло наперекосяк. Вместо победоносного шествия по дорогам Белоруссии и России, они угодили в Брестскую мясорубку. «Наши потери убитыми за первую неделю войны составили пять процентов от общих потерь вермахта на всем Восточном фронте за ту же неделю», — говорил он. Если это было так, то ему грех жаловаться на судьбу, он остался жив. Его товарищи из других корпусов входили в Смоленск, когда он, впервые свободно распрямившись, прошелся вот по этому самому двору. И получил пулю в задницу. Стрелявший в него был слишком слаб, чтобы взять прицел выше. Так рассказывал Отто. Это ранение было одной из причин того, что они так долго присматривались к нему.
Он вышел из госпиталя и под Харьковом летом сорок второго заработал еще одно ранение, в грудь навылет. Он даже не понимал, как ему повезло. И то, что навылет, и что обычной винтовочной пулей, и что вывезли сразу. После госпиталя он вернулся домой, в Мюнхен. Его признали негодным к строевой службе, он кашлял, особенно при быстрой ходьбе. Он долечивался и ждал, когда его приткнут в какую–нибудь нестроевую часть. Ведь его призвали в восемнадцать лет и он умел только воевать. Чтобы как–то прожить, он занимался спекуляцией на черном рынке. Он назвал им имена нескольких людей, которые верховодили на мюнхенском черном рынке. Красавчик тогда утвердительно кивнул, он тоже имел с ними дело. За спекуляцию Отто и посадили, дали семь лет. Он был просто создан для штрафбата, и он попал в него.
В штрафбате Отто обрел душевное спокойствие. Он больше не жаловался на судьбу. Неделю назад Юрген передал ему сообщение солдатского радио: 12–й армейский корпус, в состав которого входила 45–я пехотная дивизия, попал в «котел» под Минском и был разгромлен, немногие оставшиеся в живых попали в плен.
Им сильно не повезло, сказал Отто и обвел их умильным взглядом. Вероятно, он хотел сказать, как повезло ему, что он сидит сейчас в кругу товарищей и вообще… Он не находил слов. Они похлопали его по плечу: не надо слов, и так все понятно.
Отто привалился к парапету рядом с Юргеном и тоже обвел взглядом крепость.
— И кому она нужна, эта крепость? — сказал он. — Кого она может задержать? В сорок первом танки Быстрого Гейнца[35] просто обошли ее и устремились на восток. Город — да, город нужно было взять, из–за железной дороги. Его и взяли. А крепость надо было обложить со всех сторон и расстреливать из дальнобойной артиллерии, бомбить с самолетов. И не посылать простых солдат на ненужный штурм ненужной крепости! — В его голосе прозвучала застарелая боль. — Они бы сами сдались, поняв бессмысленность сопротивления. Или исчерпав запасы еды, воды и боеприпасов. Так, как сдавались иваны в других котлах.
— Но они не сдались, — протянул Юрген.
— Мы сами виноваты, — сказал Отто, — думали, что спросонок возьмем их голыми руками. А они вывернулись из захвата и как–то отбились. Очухались от неожиданности. Мы поперли напролом, а они по нам из пулеметов. Мы опять откатились. Мы им дали их силу почувствовать. Кураж поймать. Дальше — больше. Командование день за днем нас на штурм гнало. Ему же надо наверх доложить: крепость взята. А высшее начальство уже пальцем грозит: как так, Гудериан все большевистские войска разгромил и Минск взял, а вы с какой–то крепостью справиться не можете. Ну нас и выдергивают. И чем сильнее мы давим, тем иваны упорнее сопротивляются.
Друзья понимающе кивнули. Да, стойкость закаляется в бою.
— Пожалуй, ты прав, — сказал Юрген, обернувшись к Отто, — никакой это не ключ. Крепость в сорок первом не была ключом к Минску, — пояснил он, — а теперь это не ключ к Варшаве. В лучшем случае, это прыщ, прыщ на заднице наступающей армии. Вчера русские Люблин взяли, — без всякого перехода, все тем же спокойным голосом сказал он.
— Люблин — это где? — спросил Красавчик.
— Люблин — это там. — Юрген показал рукой за Буг, за западное укрепление крепости.
— Вот, черт! — воскликнул Красавчик.
Он перевел взгляд на юг, вопрошающе посмотрел на Юргена. Угу, безмолвно сказал тот. Красавчик скользнул взглядом по востоку, ну, с востоком все ясно. Он повел головой на север, скосив глаза на Юргена. Тот покачал в воздухе раскрытой ладонью, потом наклонил ее чуть набок Это следовало понимать так, что русская чаша весов перевешивала.
— Вот, черт! — повторил Красавчик. — Похоже, русские разводят огонь под новым котлом.
— В котором мы и сваримся, — сказал Отто, он все схватывал на лету.
В голосе Отто не было страха или тупой покорности судьбе. Это была простая констатация факта, подкрепленная холодной решимостью. Юрген удовлетворенно хмыкнул.
— Это мы еще посмотрим, — сказал он.
— Это еще бабушка надвое сказала. — Брейтгаупт, как водится, последним вступил в разговор.
«Kräht der Hahn auf dem Mist, ändert sich das Wetter, oder es bleibt wie es ist.»
Это сказал Брейтгаупт.
— Жаль, сил у нас мало, — сказал Юрген, — а то задали бы мы русским перцу! В сорок первом здесь, наверное, пара дивизий стояла? — оборотился он к Отто.
— Какой! — махнул рукой Отто. — Большевики тоже не идиоты, знали истинную цену крепостям. Они держали ее как большой склад и как казарму, зимние квартиры. Зимой, может быть, здесь и было две дивизии, места хватало, но по весне их в полевые лагеря вывели вместе со всей техникой. Тут остался небольшой гарнизон, вспомогательные да хозяйственные части. На круг полка два, да и те с бору по сосенке.
