И Порник посмотрел вопросительно на своих двух друзей и товарищей.
— Господин, все от вас зависит! — снова обратился малаец к Ланжале.
— Я ничего не могу сделать тут, милейший мой! — отозвался Ланжале. — Если ты не знаешь, где секретный проход на остров, то как же могу знать я, никогда не бывавший здесь?
— Вам стоит только захотеть, господин, и проход откроется перед вами!
— Это любопытно! Каким образом это может случиться?
— Призовите богов на помощь, господин! Это самое важное! Потом скажите мне, сколько нужно сделать ударов в гонг, — мы для этого вернемся к нему, он недалеко отсюда, — и какое должно быть слово для свободного прохода на остров. Вы увидите, господин, что боги придут к вам на помощь.
Ланжале снисходительно улыбнулся и пожал плечами.
— Хорошо, добрейший Саранга, пусть будет по-твоему! — решил Ланжале. — Веди нас к гонгу!
Саранга с радостью стал на носу китоловки, указывая дорогу к гонгу, по которой Парижанин и направил судно. Через десять минут оно вошло под своды одного из гротов, оказавшегося просторнее других, так что вода далеко не доходила до самых его сводов, и, по сигналу малайца, остановилось у той стены, к которой прикреплен был огромный медный гонг с таким же билом, висевшим под ним на железной цепи.
Саранга взял в руки било и стал выжидательно, с благоговением смотреть на того, кого он считал «посланником богов».
Но этот последний, не думая о роли, приписываемой ему, обратился к своим товарищам с шутливым воззванием:
— Внимание, господа! Древняя Пифия, которая и не думала умирать, желает нам помочь и начинает свои прорицания! Я не буду спрашивать у почтеннейшей публики ни платков, ни перчаток, которых, пожалуй, и не найдется у нее и которые всегда бывают нужны господам, дающим свои представления на Монмартре в Париже. Скажу только, что мы и без них обойдемся, и вы сейчас увидите то, что следует вам увидеть…
Улыбки показались на лицах слушателей, за исключением Саранги и несчастного китайца, которому, конечно, было не до смеха; Саранга же слушал это воззвание чрезвычайно серьезно и сосредоточенно, принимая его за обращение к домашним духам, покровителям «пророка». Стоя с билом в руках, он ожидал только сигнала, глубоко убежденный, что секретный проход на остров непременно откроется перед ними по воле богов, которые внемлют, без сомнения, молитвам их любимца.
Парижанин продолжал:
— Именем Великого Будды, который все видит, все знает и все может сделать, который обитает везде, призываю добрых духов и прошу их помочь мне! Слово для свободного прохода на остров Иен да будет «Фо», имя славного Кванга, отошедшего в вечность, и так как это слово состоит из двух букв, числа генетического, то, помноженное само на себя, оно даст новое число четыре. Значит, число ударов в гонг должно быть четыре, и за каждыми двумя ударами должно по одному разу произносить «Фо»… Итак, господа, внимание, — которое, впрочем, не стоит вам ни гроша медного, так как за представление ведь вы ровно ничего не платите! А в ожидании чудес налей-ка мне, душа-Порник, стаканчик чего-нибудь хорошего, потому что я, кажется, заслужил уже эту порцию.
Порник поспешил исполнить просьбу друга и, подавая ему стаканчик, сказал ему со смехом, вполголоса:
— Ах, шут тебя возьми, красиво ты говоришь! А между тем малаец ведь не шутит, посмотри-ка на него!..
Малаец, более серьезный, чем когда-либо, с благоговейным видом поставил правую ногу на борт китоловки и, размахнувшись, ударил билом в гонг, после чего остановился на несколько секунд, как предписывал, вероятно, обычай при подобной церемонии.
Удар в гонг прозвучал торжественно и мрачно под сводами грота, и эхо разнесло его по окрестностям озера, повторяя всюду по нескольку раз.
Как бы ни была проста вещь, но если ей приписывается нечто таинственное, она получает вдруг способность возбуждать внимание к себе окружающих людей и ожидание чего-то особенного. Саранга, действующий с таким убеждением и чрезвычайно серьезно, приковал к себе внимание всех и до того сосредоточил его на себе и на всех своих действиях, что даже Ланжале забыл о стаканчике, поднесенном ему Порником.
Спустя несколько секунд малаец опять размахнулся и опять ударил в гонг, и когда звук второго удара замер наконец в отдалении, повторенный эхом, громко и протяжно крикнул:
— Фо-о-о!
Затем последовали два других удара в гонг, разделенных должными промежутками, дававшими возможность эху повторять их по нескольку раз, и вторично раздался громкий и торжественный возглас:
— Фо-о-о!
Величавая серьезность и торжественность, с которыми действовал Саранга, звуки гонга, которые, глухо и мрачно раздаваясь по гротам, походили на рев какого-то чудовища, заключенного в них, — все это напоминало сцену первобытных времен, когда люди не имели еще храмов для своих божеств, а довольствовались то пещерами, вырытыми рукой природы, то мрачными ущельями и расселинами в горах, где совершали свои религиозные обряды, досылая воззвания к духам и высшим существам.
Какое-то сильное волнение овладевало постепенно всеми, и дело, начавшееся шутками, обретало значение какого-то таинства, заключавшего в себе нечто глубокое, торжественное, почти религиозное. Все молчали, как бы погруженные в гипнотическое онемение. Наконец Ланжале, очнувшись первым от этого странного состояния, начал было опять шутить, комически возглашая:
— Итак, дамы и господа, четыре удара уже сделано, и теперь смотрите на занавес! Входите, почтеннейшая публика! Пьеса, которую мы имеем честь сию минуту предложить вашему вниманию, начинается!
Но его шутки упали на всех, как куски непрошеного льда или хлопья снега на картину роскошного летнего дня, — такими они показались всем и неуместными, и неожиданными! Он тотчас же замолчал, так как понял, что шутки его более не действуют, — никто и взгляда не кинул в его сторону… И вдруг все, крайне изумленные и спрашивая себя, не галлюцинация ли это, не сон ли какой, увидели невдалеке от себя нечто необычайное, никогда не бывалое.
Группа скал в нескольких метрах от них, на берегу озера, как бы пошатнулась в своем основании… Да полно, не сон ли это, в самом деле?» Нет, не сон, никто не спит! Скалы не только пошевелились, но и тихо раздвигаются, направо и налево, образуя проход все ниже и ниже и как бы приглашая китоловку войти в него… Крайнее изумление, граничившее с испугом, овладело всеми. Саранга крикнул было, торжествуя свою победу, но тут же мгновенно замолчал, ошеломленный тем, что представилось в эту минуту его взорам и взорам всех, бывших с ним.
В открытом проходе вдруг показался Бартес, молодой Кванг, на великолепной шлюпке, в костюме своего высокого звания. По правую сторону его стояли три члена верховного совета — Лу, Кванг и Чанг, а по правую — банкир Лао Тсин и Гастон де Ла Жонкьер, его искренний и вернейший друг.
