— Скелет заходил за Жоно, — сказала она, заметив, что Парсел оглядывается. — Должно быть, пошли охотиться. Взяли с собой ружья.
— А ты не знаешь, чего хочет Меани?
— Нет.
И она замолкла, радуясь, что может спокойно любоваться своим сыночком. Но это немое обожание наскучило Парселу, и он спросил:
— А у тебя есть ожерелье из шишек пандануса?
своих ног.
— Почему же ты его не носишь?
Она захохотала, и глаза ее лукаво блеснули.
— Сегодня не надо.
— Почему?
Она захохотала еще громче, показывая свои огромные зубы людоедки.
— Адамо, сынок мой, — проговорила она между двумя взрывами смеха, — Адамо не тот танэ, который мне нужен.
— Не говори загадками, — попросил Парсел.
— Я и не говорю. Шишки пандануса, — торжественно проговорила Омаата, — впитывают запах кожи, а потом передают его человеку вместе со своим собственным запахом.
— Ну и что же?
— Получается смесь, и она опьяняет. Достаточно мужчине приблизиться и вдохнуть этот запах, как он сразу перестает владеть собой. Я надевала свое ожерелье в ночь великого дождя, — добавила она.
— В какую ночь? — переспросил Парсел.
Омаата вдруг перестала улыбаться, лицо ее погрустнело, словно те времена, о которых она вспомнила, уже давным-давно прошли.
— В ночь Оата на большой пироге. Когда я плясала, чтобы добыть себе Жоно.
Оба замолчали.
— А… а мужчина может сопротивляться?
— Тут ведь существуют две вещи, — с важностью пояснила Омаата. — Первое — ожерелье, второе — кожа.
Парсел улыбнулся.
— Почему ты улыбаешься, Адамо? — серьезно спросила Омаата. — И кожа должна быть очень хорошей. Иначе не получится хорошей смеси.
— А если получится хорошая?
— Таитянин не может сопротивляться.
— Ну, а перитани?
— Такой перитани, как вождь большой пироги, может. Возможно, и Скелет. Но не Жоно, не Уилли, не Крысенок.
Она взглянула на Парсела.
— И мой хорошенький румяный петушок тоже не может…
— Я? — спросил Парсел, удивленно подымая брови.
— Не делай таких лживых глаз, сыночек, — посоветовала Омаата.
Она снова захохотала, согнувшись чуть ли не вдвое, теперь приступы смеха следовали непрерывно один за другим, широкие круглые плечи судорожно тряслись, а мощная грудь мерно колыхалась, как тихоокеанская волна.
— Знаю, — пророкотала она, словно водопад обрушился. — Это ты насчет Итии спрашиваешь, знаю. И Меани знает! И Ивоа!
— Ивоа! — воскликнул Парсел, он чуть не онемел от неожиданности. — Кто же ей сказал?
— Кто же, как не сама Итиа! — ответила Омаата, и от смеха у нее на глазах даже выступили слезы. — Ох, мой петушок, ну и вид у тебя!
— Это… это непристойно, — по-английски сказал Парсел и снова перешел на таитянский язык. — Почему ты говоришь об Итии? Я же с ней не играл.
— Знаю! — завопила Омаата, давясь от смеха; плечи ее дергались словно от икоты, слезы градом катились по необъятно широким щекам. — Все это знают, о мой маленький перитани маамаа! И никто не может понять, почему ты наносишь Итии такое оскорбление… Впрочем Итиа говорит, что ты скоро перестанешь сопротивляться.
— Неужели так и говорит? — возмутился Парсел.
— О мой розовощекий петушок! — крикнула Омаата с мокрым от слез лицом, стараясь сдержать смех, сотрясавший ее гигантское тело. — О мой разгневанный петушок! Я, я тоже считаю, что ты недолго будешь сопротивляться! И Ивоа тоже.
— Ивоа? — воскликнул Парсел.
— Человек, что ж тут удивительного?
Мало-помалу она успокоилась и, глядя на Парсела смеющимися глазами, протянула к нему свои огромные руки; она далеко отставила большой палец, повернув ладони, словно преподносила ему в дар саму истину.
— Ивоа ждет через две луны ребенка, — внушительно пояснила она.
Воцарилось молчание. Парсел не сразу уловил намек, заключавшийся в этой фразе.
— Но ведь ты же сама помнишь, — заговорил он наконец, — в тот день, когда мы обследовали остров… Мы сидели под баньяном, и Ивоа сказала Итии: «Адамо танэ Ивоа».
— Ох ты, глупый петушок! — возразила Омаата. — Она сказала так потому, что Итиа заигрывала с тобой на людях.
Парсел удивленно взглянул на нее. Значит, то был не изначальный голос ревности, а просто урок хорошего тона. «Возможно, я не так уж хорошо понимаю таитян, как мне кажется? — усомнился он в душе. — Сколько же промахов я совершил! И какая непроходимая бездна отделяет их мышление от нашего! Ясно, что слово „адюльтер“ для них просто звук пустой».
Внезапно светлый прямоугольник двери заполнила чья-то темная фигура и на пороге показался Меани — стройный, широкоплечий, с высоко закинутой головой. Минуту он величаво сохранял неподвижность. Парсел поднялся и пошел к нему навстречу.
— Адамо! Брат мой! — проговорил Меани.
Положив обе руки на плечи Парсела, он нагнулся и потерся щекой о его щеку. Потом отодвинул от себя на расстояние вытянутой руки и стал смотреть на него ласково и серьезно.
— Я явился сюда, как ты просил, — смущенно пробормотал Парсел. — Однако я не понимаю, почему ты сам не зашел ко мне?
— Дни, в которые мы живем, — трудные дни, — ответил Меани, красноречиво разводя руками.
Оставив Парсела, он повернулся к Омаате.
— Вынь эту серьгу, Омаата.
Меани говорил о зубе акулы, который был подвязан к лиане, продернутой сквозь мочку его уха. Лиана была завязана двойным узлом, и толстые пальцы Омааты не сразу его распутали. Развязав узел, она потянула лиану за кончик. Но не тут-то было. Дырка в мочке заросла, и лиана не поддавалась.
— Сними только зуб, — поморщился Меани, — и надень его на другую лиану. Адамо, — добавил он, — тебе придется проколоть ухо.
— Как! Ты даришь ему зуб? — закричала Омаата, видимо потрясенная такой щедростью.
— Дарю! — энергично подтвердил Меани.
Но это «дарю» осталось без ответа. Омаата только метнула в сторону Меани быстрый взгляд и произнесла равнодушным тоном:
— Сейчас принесу лиану и иголку.
Омаата вышла, и через минуту Парсел услышал, как она роется в пристройке, где помещалась кухня.
Так как Меани упорно молчал, глядя прямо в глаза Парсела, тот не выдержал и спросил:
— Эту самую серьгу носил твой отец?
— Да, эту, — подтвердил Меани. — И подарил ее мне, когда я уезжал с тобой.
— А теперь ты ее даришь мне? — изумленно воскликнул Парсел.
Меани наклонил голову, и Парсел молча уставился на него. Он сознавал всю непомерную щедрость Меани, но смысл самого дара был для него еще не ясен, а спросить он не осмеливался. На сей счет таитянский этикет весьма строг: получающий дар ни о чем не спрашивает, не выражает удовольствия, даже не благодарит. Он покорен и безропотен, как жертва.
