Эмилио хотелось уйти. Кисти горели, и становилось все трудней не вспоминать утренние новости. То, что он говорил на отвлеченные темы, как бы читал лекцию, ему помогло, но они заседали уже три часа, и Эмилио чувствовал, что ему трудно сосредоточиться…
Беда в том, подумал он, что порой живешь в мире иллюзий, не подозревая об этом, но мираж рассеется — и ты в отчаянии. Приходил новый врач, провел многочасовой тест. Кисти, было сказано Эмилио, можно улучшить косметически, но не функционально; нервы перерезаны слишком давно, их не восстановить, деструкция мышц слишком обширная и полная. Ощущение жжения, испытываемое им сейчас, неожиданно появляющееся и пропадающее, по-видимому, сродни фантомной боли, возникающей при ампутации конечностей. Эмилио мог почти полностью выпрямлять пальцы, а из двух пальцев каждой руки формировать крюковой захват. Это все. И так будет всегда…
Тут он осознал, что Йоханнес Фолькер выдал какую-то реплику и в комнате повисла вязкая тишина. Сколько я так сижу? — подумал Эмилио. Чтобы выиграть время, он снова потянулся за чашкой.
— Извините, — произнес он через несколько секунд, посмотрев на Фолькера. — Вы что-то сказали?
— Да. Я сказал: «Вы слишком часто уводите разговор в сторону от убитого вами ребенка». И поинтересовался, не возникнет ли снова спасительная головная боль.
Чашка в руке Эмилио разлетелась вдребезги. Поднялась небольшая суматоха. Эдвард Бер принес тряпку, чтобы промокнуть разлившийся кофе, а Джон Сандотти собирал осколки фарфора. Фолькер же просто сидел и смотрел на Сандоса, словно бы высеченного из скалы.
Они такие разные, думал Винченцо Джулиани, глядя на двух мужчин, сидевших за столом друг против друга: один — обсидиан и серебро; другой — масло и песок. Он спросил себя, понимает ли Эмилио, как Фолькер завидует ему. И знает ли об этом сам Фолькер.
— …Всплеск напряжения, — бормотал Фелипе Рейес, объясняя оплошность Эмилио и пытаясь сгладить неловкость. — Когда мышцы устают, возникают неустойчивые электропотенциалы. Подобные вещи случаются со мной постоянно…
— Пока я держусь на ногах, Фелипе, — с вкрадчивой угрозой сказал Сандос, — пресмыкаться не намерен, и тебе не позволю.
— Эмилио, я всего лишь…
Тут последовал короткий и раздраженный обмен фразами на трущобном испанском.
— Полагаю, господа, на сегодня достаточно, — вмешался отец Генерал. — Эмилио, задержись, пожалуйста, на пару слов. Остальные свободны.
Оставшись в кресле, Сандос бесстрастно ждал, пока Фолькер, Кандотти и побелевший Фелипе Рейес покинут комнату. Помедлив у двери, Эдвард Бер бросил на отца Генерала предупреждающий взгляд, оставшийся, впрочем, без ответа.
Когда они остались одни, Джулиани снова заговорил:
— Похоже, у тебя что-то болит. Голова?
— Нет, сэр.
Черные глаза смотрели на него в упор — холодные, как камень.
— Скажешь, если заболит?
Бессмысленный вопрос. Джулиани знал заранее, что Сандос теперь ни за что не пожалуется — после язвительного намека Фолькера.
— Ваши ковры вне опасности, — заверил Эмилио, не скрывая вызова.
— Рад это слышать, — сказал Джулиани подчеркнуто светским тоном. — Но стол пострадал. Ты сурово обращаешься с мебелью. И сурово обошелся с Рейесом.
— Он не имел права говорить за меня, — огрызнулся Сандос, хотя его гнев явно пошел на убыль.
— Эмилио, он пытался тебе помочь.
— Когда мне потребуется помощь, я о ней попрошу.
— Попросишь, в самом деле? Или будешь и дальше поедать себя заживо ночь за ночью?
Сандос моргнул. Джулиани продолжил:
— Этим утром я говорил с доктором Кауфман. Слушать ее прогнозы было, наверное, очень огорчительно. Она не понимает, почему ты терпел эти скрепы так долго. Они слишком тяжелые и плохо сконструированы, сказала она. Почему ты не попросил их усовершенствовать? Трогательная забота о чувствах отца Сингха, — предположил Джулиани, — или гордыня незаконнорожденного латиноамериканца?
Ему показалось, что он задел больное место. Дыхание Сандоса участилось. Стало заметно, что он с трудом сдерживает себя. Внезапно Джулиани почувствовал, что не может больше выносить эту проклятую мужественность Сандоса, и потребовал ответа:
— У тебя болит что-то? Да или нет?
— Я обязан говорить, сэр?
Насмешка была очевидной, но вот над кем — не ясно.
— Да, черт возьми, обязан. Отвечай.
— Кисти болят.
Секундная пауза.
— А от скреп ноют предплечья.
Джулиани увидел, что Эмилио быстро сглотнул, и подумал: «Боже, как трудно этому человеку признать, что он страдает!»
Резко поднявшись, отец Генерал отошел от стола, чтобы дать себе время подумать. Приступы потливости и рвоты Эмилио стали уже привычными, хрупкость его тела была безжалостно выставлена напоказ. Джулиани ухаживал за ним во время его ночных кошмаров и наблюдал, потрясенный, как Сандос вновь собирает себя по кускам, скрепляя их неведомо какой эмоциональной проволокой. Такое не забудешь, даже когда Сандос делается совершенно невыносимым и любую попытку помочь воспринимает как оскорбление и обиду.
Впервые отец Генерал задумался, каково это: стать развалиной задолго до конца жизненного пути. Винч Джулиани никогда не знал болезни более тяжелой, чем простуда, и повреждения более серьезного, чем сломанный палец. Возможно, подумал он, на месте Сандоса я бы тоже прятал свою боль и огрызался на сочувствующих…
— Послушай, Эмилио — смягчаясь, сказал он, — ты самый несгибаемый сукин сын, какого я когда-либо встречал. Восхищаюсь твоей стойкостью.
Сандос бросил на него яростный взгляд.
— Я говорю без сарказма! — воскликнул Джулиани. — Лично я прославился тем, что требую общий наркоз, если порежусь бумагой.
Смех. Искренний смех. Ободренный этим маленьким триумфом, Джулиани перешел к делу:
— Ты прошел через ад и доказал всем, что ты не из тех, кто скулит. Но, Эмилио, как мы можем помочь тебе, если ты никому не говоришь о своих проблемах?
Когда Сандос снова подал голос, его слова были едва слышны:
— Я говорил Джону. О своих руках.
Джулиани вздохнул:
— Что ж. Вынужден признать, что Кандотти умеет хранить секреты.
Идиот! Разве такие откровения охраняются тайной исповеди… С точки зрения Сандоса — непременно, понял Джулиани.
Он встал и пошел в персональный туалет, примыкавший к его кабинету. Вернувшись со стаканом воды и парой таблеток, опустил их на стол перед Сандосом.
— Я не считаю, будто страдать без нужды — это благородно, — спокойно сказал ему. — Отныне, если руки болят, принимай что-нибудь. — Джулиани проследил, как Эмилио с трудом поднимает таблетки, одну за другой, и запивает их водой. — Если не помогает, ты говоришь мне, ясно? Мы дадим тебе что-нибудь посильней. Я уже послал за Сингхом и надеюсь, ты объяснишь ему в подробностях, какие проблемы с этими скрепами. И если он не сможет их исправить, мы позовем кого-то еще.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
