Он пристально взглянул на Гарольда, лицо которого было бледным и печальным, и продолжал:
— Ну, самонадеянный человек, ты остался доволен результатами своей поездки или убедился в справедливости моего предостережения?
— К несчастью, последнее исполнилось! — ответил Гарольд со вздохом. — Я убедился, что моя мудрость уступает твоей, государь. Меня и моих родственников ловко запутали, под тем предлогом, что ты когда-то дал герцогу Вильгельму обещание сделать его своим наследником, если он переживет тебя.
Эдуард заметно сконфузился и пролепетал:
— Может быть, подобное необдуманное обещание было действительно дано мной в то время, когда я еще не знал английских законов, которые гласят, что трон нельзя передавать по наследству, как дом или другое имущество. Не удивлюсь, что мой родственник, Вильгельм, честолюбивее меня… Более привержен ко всему земному… Предвижу, что эти бесхитростно сказанные слова и твоя поездка будут иметь кровавые последствия.
Король погрузился в раздумье, и Гарольд сделал верное заключение: очнувшись, король не станет больше расспрашивать о результатах его путешествия.
— Видишь перстень у меня на пальце? — сказал Эдуард наконец, протягивая Гарольду свою исхудалую руку. — Он послан мне Господом, чтобы душа моя готовилась предстать перед Всевышним Судьей… Ты, может быть, слышал, как один древний пилигрим остановил меня однажды, когда я возвращался из храма, и попросил милостыню; кроме этого перстня у меня ничего не было с собой, и я отдал его старику, который пошел своей дорогой, благословляя меня?
— Да, я слышал об этом, — ответил граф. — Старик везде рассказывал о твоем милосердии.
— Это было несколько лет тому назад, — продолжал король с едва заметной улыбкой. — Ну, а в текущем году случилось так, что двое саксов встретились по дороге из обетованной земли, с двумя пилигримами, которые во время разговора осведомились обо мне, грешном.
Один из них, старец с добродушным и приятным лицом, вынул перстень и сказал англичанину: «Когда ты прибудешь домой, то вручи этот перстень королю и передай ему, что он посылается в знак того, что Эдуард будет у меня в начале января. За его подарок я сторицей вознагражу его на небесах, где уж идут приготовления к встрече нового пришельца.» Англичане спросили с изумлением: «От имени кого же должны мы передать перстень королю?» — «От имени Иоанна!» С этими словами видение исчезло… Это тот самый перстень, который я отдал некогда старцу, а получил я обратно таким чудесным образом четырнадцать дней тому назад. Следовательно, мне недолго осталось жить на земле, Гарольд, и я очень рад, что твое возвращение избавляет меня от государственных дел, позволяя готовиться к блаженному дню, знаменующему начало вечной жизни!
Гарольд, предполагавший, что история с перстнем просто новое доказательство хитрости норманнов, хотевших заставить короля сдержать свое обещание, старался переубедить его, но тщетно: Эдуард ответил почти с негодованием.
— Пожалуйста, не становись между мной и небесным посланником, а приготовься лучше встретить грядущие черные дни! Передаю тебе все дела государства… Ты должен знать, что вся страна в волнении. Анлаф, которого я отослал, когда ты вошел, рассказывал мне самые печальные случаи, в которых главную роль играют убийства и грабежи… Ступай к нему и попроси повторить их тебе; выслушай и послов Тостига, которые ждут в передней… Иди, возьми щит и секиру, собери войска, твори правый суд… Когда ты вернешься, то увидишь, с каким восторгом твой король покинет трон, чтобы войти в лучший мир… Иди же!
Глубоко растроганный Гарольд, на которого благочестие короля произвело сильное впечатление, отвернулся, чтобы скрыть слезы.
— Молю небо, государь, — произнес он, — даровать мне тот же душевный покой, которым оно наградило тебя! Все, что только будет зависеть от меня, слабого смертного, чтобы предотвратить смуты и войны, которые ты предвидишь в будущем, будет сделано мной… Быть может, я заслужу милосердие Божье!
Гарольд удалился, почтительно поклонившись королю.
То, что он узнал от Анлафа, не могло успокоить его.
Моркар, сын Альгара, был официально избран бунтовщиками на место Тостига, и на его сторону стали все способные к оружию жители Ноттингема, Дерби и Линкольна. Под предводительством Эдвина, брата Моркара, поднялась и вся Мерция; к ним присоединились многие из кимрских вождей.
Гарольд, не медля ни минуты, объявил сбор государственного ополчения, что делалось таким образом: ломали пучки стрел и посылали обломки по всем городам, селам и местечкам.
К Гурту были посланы гонцы с приказом тотчас же собрать свои войска и вести их форсированным маршем в Лондон.
Отдав эти распоряжения, Гарольд поехал к матери, смущенный и опечаленный.
Гита была уже предупреждена обо всем Гаконом, который решил принять на себя ее упреки. Он искренно любил графа и старался предупредить все, что могло бы огорчить или повредить ему. Он против воли должен был постоянно играть роль вестника горя, на которого он и походил немного своим прекрасным мрачным лицом: Гакон никогда не улыбался.
С плеч Гарольда свалилась огромная тяжесть, когда Гита встретила сына с распростертыми объятиями.
— Я знаю, что тебя постигла неудача, — сказала она, — но знаю и то, что это не твоя вина… Не горюй: я довольна тобой, Гарольд!
— Хвала Богу за это, матушка!
— Я рассказал твоей матери, что Вольнот полюбил клетку и рад плену, — проговорил Гакон, стоявший перед ярко горевшим очагом. Бабушка утешилась моими словами, — добавил он.
— О нет, — возразила Гита, — я еще раньше была успокоена судьбой. Перед твоим приездом я умоляла Бога, вопреки моему давнему страстному желанию, удержать Вольнота на чужбине.
— Как?! — воскликнул Гарольд с изумлением.
Гита отвела его подальше в сторону и прошептала:
— Неужели ты думаешь, Гарольд, будто я во время твоего отсутствия только и делала, что сидела в кресле и любовалась обоями? Нет, я ежедневно общалась с Хильдой и проводила с ней целые ночи у могилы древнего рыцаря. Мне известно, что ты подвергался страшной опасности, и избежал заключения и смерти лишь благодаря своему уму. Знаю и то, что если бы Вольнот вернулся, то сошел бы в кровавую могилу… Вольнота удержал в Нормандии его ангел-хранитель.
— Ты все это узнала от Хильды? — спросил Гарольд задумчиво.
— От Хильды, от оракула и от мертвеца! Взгляни на Гакона: разве не видна уж тень смерти в его безжизненных глазах?
— Это просто тень его внутренних размышлений, следствие плена и одиночества, — возразил Гарольд. — Конечно, ты видела и Юдифь — как она?
