Распен почувствовал это и ринулся в наступление. Сильвер поспешно протянул ко мне руку – за саблей, которую я ему и подал, но горбун ударил Сильвера по руке ногой и сабля упала на палубу. При каждом резком движении огромный холм из плоти меж плечами горбуна отвратительно подрагивал.
Сильвер снова оттолкнул его, и тут наступил миг, какой бывает в любом бою, – миг затишья, когда ничего не происходит, противники яростно глядят друг на друга, а затем, чаще всего, опять бросаются в бой с новой, еще более дикой яростью. Так случилось и с этой парой: Распен рванулся вперед, словно сдвинувшаяся с места гора.
На помощь Сильверу пришла его сообразительность. Он использовал инерцию горбуна, схватив его за волосы и протолкнув дальше вперед. Распен всем лицом ударился о фальшборт, а Сильвер, двигаясь с такой быстротой, какой я у него еще не видел, подобрал саблю и проткнул горб Распена насквозь, пришпилив горбуна к обшивке. Горбун кричал, не переставая, и пытался освободиться. А Сильвер остался безоружным.
Я крикнул: «Джон!» Он повернулся ко мне, а я наклонился, схватил с настила молоток, который ударил капитана Рида, и подал его Сильверу рукояткой вверх. Он схватил молоток, но, когда попытался ударить им Распена по голове, горбун мощным рывком освободился и принялся носиться по палубе. Кровь делала его темную одежду еще более темной. Он так мотался из стороны в сторону, что Сильверу не удавалось нанести ему точный удар.
Краснолицый военный выбежал вперед. Сильвер со всей силой ударил его молотком в лицо. Мы все услышали треск лицевых костей, и краснолицый пьяница упал. Тогда Сильвер, используя Распена как подпорку, схватился за эфес сабли, торчавший из отвратительного горба, и, орудуя им, как рукоятью, погнал горбуна на Молтби. Тот отскочил назад.
Впрочем, на самом деле все они отскочили назад, расступившись, как волна перед носом корабля, а затем я услышал треск дерева и понял, что Сильвер швырнул Распена о поручни «Испаньолы». Мне плохо было видно ту часть палубы, и я пробежал вперед, поближе к поручням. Тут раздался вопль, затем всплеск, и я увидел, как Распен с размаху упал в воду вместе с саблей Долговязого Джона Сильвера, торчащей по обе стороны горба.
Теперь Сильвер попал в беду: его атаковали сразу двое матросов с брига, скорее всего, для того, чтобы заслужить одобрение Молтби. Я подбежал к ним и принялся наносить им удары шпагой. Сильвер тоже отбивался изо всех сил. Он извлек откуда-то нож и прямо-таки рассек надвое лицо одного из матросов. Мы с Джоном смогли добраться до его уголка возле люка, где он, пока я стоял перед ним и размахивал шпагой, крича как бешеный на всех приближавшихся, свинтил свой костыль и отступил в более безопасное место.
Однако относительный контроль над обстоятельствами теперь был утерян. Гибель Игана, за ним – Распена и, по всей видимости, наступившая смерть краснолицего пьяницы привели к объявлению войны. По числу людей мы были приблизительно равны, но не по умению; к этому времени я уже понял, что команда Молтби была скорее военной, чем флотской. Они снова пошли на нас в атаку, а Молтби кричал им, чтобы не давали нам пощады и перебили всех до одного.
И вдруг, несмотря на шум, я и все, кто там был, услышали вопль. Это был совсем иной звук, похожий на вой дикого зверя. Я сразу же понял, чем была вызвана моя тревога, когда я увидел Грейс. Она отыскала ключи в кармане моего камзола и освободила Тейта.
34. Последние, самые долгие минуты
Что делает человека столь свирепым? Неужели всем нам становится свойственно такое, если приходится жить под палящим солнцем и биться за свою жизнь, подобно диким зверям? Эти вопросы постоянно возникают у меня в голове, и порой – по утрам – мне представляется, что я встречал таких одичавших людей именно потому, что задавался этими вопросами. Впрочем, все равно: мне пришлось видеть слишком много таких людей, и я не желал бы встретиться с ними снова.
Я понимаю, почему ломаю над этим голову. Потому что за их дикой жестокостью, за их яростью и гневом я могу разглядеть какую-то наивность, какую-то простоту, будто душа такого человека отыскала только один путь – путь свирепой жестокости, чтобы привлечь к себе внимание, чтобы пробить себе дорогу в нашем неравном мире.
Тейт обладал этим свойством: я это видел. Сильвер – тоже, хотя в нем это было не столь очевидно. Не могу утверждать, что оно было у Распена, но что-то в нем (его муки в самые последние мгновения его жизни) меня глубоко тронуло. Он походил на быка, которого забивают, и так и умер: его огромная обритая голова, его уродливое тело и ноги в гетрах – все содрогалось.
С Тейтом было иначе: я разглядел в нем это качество, когда увидел, как на острове Сильвер обманул его с такой легкостью и простотой; меня озадачило, что столь свирепый боец так легко попался на удочку. Я снова разглядел в нем это теперь, когда он, вопя, рванулся на палубу с трапа баковой надстройки с широким ножом в руке. Где он раздобыл этот нож? Я не отважился спросить и так никогда и не спрашивал.
Когда он ворвался в самую гущу схватки, все сражающиеся расступились, чтобы взглянуть на него. Тейт остановился и в изумлении посмотрел вокруг. Рот его приоткрылся словно в полуулыбке, и он стал вглядываться в нас, как деревенский парень, попавший в город. Но от него исходила такая свирепость, что те, кто был к нему ближе других, отшатнулись.
Тут он увидел Молтби и прыгнул вперед, как огромная обезьяна. Молтби выкрикнул какую-то команду, и трое матросов бросились на Тейта. Размахнувшись ножом, он резанул первого по глазам, второго ударил рукоятью в переносицу, а третий получил удар ножом под ребра – и все это с невероятной быстротой. Кто-то из троих отступил в боли и страхе, кто-то упал, умирая.
Теперь вперед вышли «джентльмены» Молтби, а они – как профессионалы – кое-что понимали, в частности, что нельзя вступать с Тейтом в ближний бой. Все трое встали вокруг него, нацелив в него шпаги таким образом, что он оказался как бы ступицей колеса, а они и их шпаги – спицами. Похоже было, что им удалось сдержать Тейта, особенно когда к ним присоединились еще двое.
Однако невозможно сражаться с человеком, который не имеет понятия о том, что представляет для него опасность. Те, кто его удерживал, не насмехались над ним, хотя могли бы поддаться такому соблазну, скорее, проявляли к нему уважение и просто старались не дать ему двигаться. Напрасно! Он схватил одну шпагу за лезвие и, хотя оно впилось ему в руку, вырвал оружие у его владельца. «Джентльмен» отскочил. Тейт было последовал за ним, но передумал.
Почти сразу же вслед за этим, пока Тейт рассматривал рассеченную ладонь, в него был направлен новый удар шпаги. Это сделал самый умелый из дуэлянтов, подвижный и ясноглазый, и на вид человек воспитанный, насколько можно судить по внешности. Тейт поднял руку, так что клинок прошел под нею, а сам бросился на этого человека и всадил ему нож куда-то в лицо, кажется, под правый глаз. Мы все услышали глухой удар. Дуэлянт упал, и Тейт схватил его шпагу.
