Но сейчас торговля русских купцов сошла на нет, их лавки в Гостином дворе и в Московском форштадте погибли, а товары хранились в ожидании лучших времен на складах в Рижской крепости или в Петербуржском предместье. Сторож намекнул мне, что Яшку якобы отправили в отцовский дом, и даже назвал Столбовую улицу, но это уже вызывало сомнение. Первое место, где Мартын Кучин станет искать моего враля, – это новое ларионовское жилище. И не так глуп этот Мартын, чтобы не выследить там Яшку, он будет подсылать туда множество народу, как хотел подослать меня, пока не добьется своего.
Я попытался припомнить Аввакума, которого, возможно, встречал в ларионовских лавках, и не смог. Его дружба с Яшкой говорила о его молодости, но староверы рано женят парней, чтобы не помышляли о блуде, и те живут с супругами при старших, отделяются редко, тут уж не побегаешь ночью в поисках приключений. Возможно, Аввакум был молодым вдовцом или же имел такую жену, что страшна, как смертный грех.
Наконец я взял себя в руки и стал рассуждать логично.
То, что Аввакум оказался ночью на складе, могло означать не только его непотребство, но, напротив, покорность хозяину. Когда в городе столько пришлого люда, лучше бы при товаре находиться многим сторожам. И ведь Яшка звал на помощь, уверенный, что Аввакум с товарищами не бродит по окрестным улицам, а сидит где-то на втором или третьем ярусе склада. Да и двери склада были приоткрыты не для гулящих девок, а чтобы впустить поздно пришедшего Яшку. Похоже, я возвел напраслину на непорочного приказчика. А коли так, он и этой ночью будет вместе со сторожами охранять склад Голубя.
Приняв такое решение, я не отправился в Петербуржское предместье допекать мимо идущих староверов вопросами о ларионовском приказчике, а остался в крепости. Мне нужно было совершить променад по узким улицам за реформатской церковью и понаблюдать за складом Голубя – может статься, искомый Аввакум где-то поблизости и я его признаю. Кроме того, я хотел приглядеться к подвальным окнам. Ведь где-то там я слышал подземную «Марсельезу». И, наконец, я хотел ближе к обеду заглянуть в погребок, узнать, не прислал ли Бессмертный свечи для нашей мистификации.
Свечи и письменные принадлежности прибыли после обеда. К тому времени я уже держал в голове план местности и страстно желал поскорее перенести его на бумагу. Кроме того, Бессмертный прислал краткую записку: он написал моим родственникам и отправил письмо с попутным йолом на Даленхольм. Легкое парусное суденышко пробежит расстояние от порта до новой пристани на острове часа за два. То есть Артамон и Сурок, скорее всего, послание Бессмертного или только что получили, или скоро получат. А поскольку у них там, на боевом посту, должны быть вахты, расписание которых мне неизвестно, то ждать родственников я должен не ранее завтрашнего дня.
С такой мыслью я изготовил узел со свечами, приобрел у доброй девки за алтын старое коромысло и отправился со всем этим имуществом в госпиталь. Там я сперва нашел знакомцев, которым помогал разгребать завалы, возникшие при пожаре, а потом, сообразив, кто тут теперь за старшего, принес ему свечи, коромысло и свою старую шапку (новую я приобрел по дороге у разносчика, который тащил на себе не меньше пуда всевозможного товара, включая подвешенные к поясу сапоги).
И тут-то меня взяли в оборот! Кто таков, да где проживаю, да откуда тут взялся, да не видал ли кого поблизости от места, где нашел свечи, да все ли приволок! Я, растерявшись, чуть было не признался по-немецки маленькому свирепому доктору-немцу, что зовусь Морозовым. Но в последний миг опомнился, немецкого же не знаю, и назвался Алексеем Артамоновым. Местом проживания же избрал игнатьевский дом на Столбовой.
– А взялся тут от беспокойства, ваше высокоблагородие, – сказал я врачу. – Фельдшер у вас тут старенький, грудные болезни хорошо лечит, он меня с того света вывел! Я как узнал про пожар, о нем забеспокоился – уцелел ли старичок?
И вот приходил да вашим же людям помогал завалы разбирать. Людей-то спросите, ваше высокоблагородие!
Тут я и фамилию фельдшера назвал – то ли Анкудинов, то ли Амкундинов, сейчас уж не помню.
Меня признали, подтвердили мою помощь, и далее разговор уже был более ласковый. Доктор-немец сообщил мне о моем знакомце то, чего простые служители не знали: старенький фельдшер находился сейчас в Цитадели. А поместили его там из опасений за его судьбу: он видел людей, поджигавших гарнизонный госпиталь. И они его видели – едва ноги унес.
– Ахти мне! – воскликнул я на простой лад. – Вот то же и мне все время мерещилось! Не мог гошпиталь сам загореться, да и ветер не туда дул!
– Теперь ты понимаешь, что свечной торговец, который с кем-то подрался в кустах на краю кладбища, пропал неспроста. Может, и он что-то видал, и мог бы поведать, – объяснил мне доктор.
Говорил он по-немецки, употребляя русские слова «ты», «видал» и «кладбище», а прочее мне перетолковал служитель, который уж наловчился помогать доктору в беседах.
Далее речь зашла о полиции. Я уж и сам был не рад, что позволил Бессмертному навязать мне на шею этакое приключение – в конце концов приставать к торговцам с расспросами можно и без такой глубоко эшелонированной истории. Но на словах я полностью поддержал предъявление полиции коромысла со свечами и неведомо чьей старой шапки. Доктор послал за квартальным надзирателем, а я пошел вроде бы прогуляться – да и был таков!
Теперь нужно было побегать по городу в поисках свечных торговцев, пока за них не принялась полиция. Не один ведь Бессмертный такой умный, тот же частный пристав Вейде далеко не дурак. И не тысяча же их в городе – друг дружку знают, очень скоро сообразят, о ком речь.
Я прикинул: пока доктор снарядит гонца в полицию да пока гонец доберется до полицейской конторы, пройдет никак не менее часа. Госпиталь вроде бы относится к первой форштадтской части. То есть коли розыск и начнется – то в предместьях. Мне, стало быть, лучше сразу бежать в крепость.
Но Господь сжалился надо мной – послал мне нужного человека навстречу там, где между предместьем и крепостью лежала эспланада.
Это было презанятное местечко. В мирное время тут сиживало в хорошую погоду немало художников и даже девиц со своими альбомами, потому что открывался замечательный вид на крепость, на ее бастионы пятисаженной высоты и столь же высокие куртины меж бастионов, а за ними возвышались три знаменитые рижские церковные башни – слева Петровская, справа Яковлевская, посередке башня Домского собора. Рисовать их – одно удовольствие, я сам как-то отправил матушке собственноручно изготовленную картинку.
Крепость в моем изображении несколько смахивала на корабль с мачтами, лишь парусов недоставало. Сходство с кораблем для матушки было бы полнее, кабы я догадался послать еще и план Риги – сверху она, если забыть про бастионы, напоминала преогромную шлюпку с туповатым носом и с широкой кормой. Нос этот упирался в Цитадель.
