Крепость в моем изображении несколько смахивала на корабль с мачтами, лишь парусов недоставало. Сходство с кораблем для матушки было бы полнее, кабы я догадался послать еще и план Риги – сверху она, если забыть про бастионы, напоминала преогромную шлюпку с туповатым носом и с широкой кормой. Нос этот упирался в Цитадель.
По сравнению моему видно, что в душе я все же оставался моряком, хотя и моряком обиженным, недовольным, не желающим лишний раз вспоминать поход сенявинской эскадры.
Там, где Известковая улица подходит к эспланаде, я и столкнулся нос к носу с самым что ни на есть доподлинным свечным торговцем. Надо было видеть, как он нес свое коромысло, как ярок его тканый пояс, как щегольски заломлена шапка и как бойко торчала густая бородища!
– Здорово, товарищ! – сказал я ему. – Тебя-то мне и надобно!
– Свечей купить? – спросил он. – Так выбирай! Все хороши, ровны, горят тихохонько, воска не жалеем! И сальные хороши, гладки, недороги!
– Нет, я по другому делу. Может статься, и в ноги мне поклонишься, когда узнаешь. Что, у вас, у свечников, человек не пропадал?
– С чего ты взял? – удивился он.
– Я из гошпиталя командируюсь, – я ловко ввернул армейское словечко. – Там нашли в кустах у кладбищенской ограды коромысло с двумя связками свечей и шапку. Кусты поломаны – выходит, была драка. Кто-то из ваших сцепился незнамо с кем, да и пропал, за товаром не вернулся.
– Господи Иисусе, – пробормотал торговец. – Это что ж делается?
– Война, брат, – я развел руками. – Так коли у вас кто пропал, пусть бегут в гошпиталь или в полицейскую часть, глядишь, признают хоть шапку. Ты скажи своим: может, тот человек валяется где-то избитый, так искать надо!
Свечной торговец разволновался.
– Слышь-ка молодец, не в службу, а в дружбу! Ты ведь все одно в крепость шагаешь – так добеги, сделай такую божескую милость, до Алексеевскою храма, там моя тетка за свечным ящиком у входа сидит, Прасковья Марковна! Ты ей все скажи! Сдается, это Андрюшка наш опять загулял… Он у нас во хмелю драчливый! А она тебе за известие хорошую свечку даст, к образу Богородицы поставить!
Говорят, первая мысль, что приходит в голову, обычно бывает хорошей. Я подумал, что коли мне дадут свечу, я поставлю ее за здоровье Бессмертного. Ловко он придумал насчет свечек!
Не дожидаясь, пока свечной торговец вздумает завести со мной знакомство, я устремился к городским воротам, как всегда, моля Бога, чтобы благополучно попасть в крепость. Ворота вели через равелин между Банным и Песочным бастионами, и к людям, что ходили из крепости в предместья и обратно, присматривались. Я же формально не имел причины бродить взад-вперед – вот кабы я нес на голове плоскую корзину с овощами, иное дело! Очевидно, следовало в конце концов где-то ее раздобыть, а поскольку война и на рынке корзин может не оказаться, стоит сыскать настоящего огородника, завести его в какой ни на есть погребок и сторговать корзину, или же попросту унести ее, оставив ему деньги. Вряд ли это сокровище стоит дороже гривенника.
Додумавшись до этакого способа, я снова помянул некоторым словом Бессмертного, его влияние на меня уже столь далеко простиралось, что я ради выяснения истины готов был пойти чуть ли не на воровство. Но следующая мысль была не столь сердита: возможно, именно так и поступил загадочный Мартын Кучин, напоив свечного торговца и реквизировав у него товар чуть ли не по праву военного времени.
Удачно проскочив в крепость, я пошел к Алексеевскому храму и отыскал добрую старушку Прасковью Марковну.
– Ах, он ирод! – воскликнула старушка, услыхав мое вранье. – Он-то божился, что свечи продал и деньги получил! А они валяются в кустах, да еще на кладбище!
Ее недовольство было нешуточным, но я в конце концов дознался, что Андрюшку звать Елисеевым, а поскольку дом его сгорел, живет он с молодой женой в самой крепости, в подвале напротив склада Верблюда, вдали от старших, и потому безобразничает.
Я пришел в такой восторг, что дальше некуда. Человек, поселившийся в подвале, уж верно, слыхивал подземную «Марсельезу»! Все складывалось одно к одному. Единственное, мне показалось ненужным путешествие в госпиталь и вручение докторам свечек и коромысла вкупе с моей старой шапкой. Ведь и без того я очень быстро напал на след.
И даже родилась мысль, что напрасно я послушался Бессмертного – чтобы потолковать сегодня с Андрюшкой Елисеевым, таких сложностей не требуется.
Мысль эта была по сути своей предчувствием. Мой поход в госпиталь, с одной стороны, усложнил мое положение, но с другой – заставил меня наконец рассказать сержанту всю правду. Но это произошло уже после моей встречи с бедокуром Андрюшкой.
Я отыскал его не сразу, сперва познакомился с его молодой женой, которой было никак не более восемнадцати лет. При взгляде на нее меня охватила жалость – молодица пребывала в состоянии счастливого ожидания. Кабы мирное время, я бы за нее порадовался. Но рожать ребенка в военную пору – тяжкое испытание, я полагаю. Ведь неизвестно, что будет с Ригой и ее окрестностями через неделю-другую.
Мне страх как не хотелось огорчать ее историей о том, как ее супруг потерял в драке свой товар. И я стал просто домогаться встречи.
– Он и тебе задолжал? – сердито спросила Андрюшкина жена. – За что мне эта Божья кара?
– Это я ему задолжал, взял свечи, а деньги обещал отдать потом, мы с ним знакомцы, – соврал я и достал из-за пазухи кошелек.
Там как раз была полтина, и я отдал ее удивленной женщине. Тут же отношение ко мне переменилось. Меня усадили на лавку, поднесли ковшик хорошего кваса, и он пришелся весьма кстати – жара, как я уже говорил, стояла страшная.
Удивительно, как ловко женщины умеют преобразить самое неподходящее место, сделав его уютным для жилья. Казалось бы, что такое подвал? Помещение мрачное, в окошко видны лишь ноги, пробегающие взад-вперед, и лучшее, на что он годится, – это хранение дров и провизии. А женщины, пришедшие сюда из Московского форштадта, поделили его натянутой на веревках крашениной на углы, поставили широкие скамейки, положили тюфяки, накрыли одеялами, взгромоздили пирамидкой взбитые подушки. Выметя щепки, они постелили тканые длинные половики, обозначающие маршруты, по которым ходят босые ноги: от дверей к постели, от постели к столу, от стола к скамье с прялкой. Соседи Андрюшкины, как я заметил в щель между полотнищами, приспособили и детскую люльку. И, невзирая на полумрак, помещение под древними кирпичными сводами преобразилось.
– А что, этот подвал сообщается с другими? – спросил я.
– Да, вон там дверь, – Андрюшкина жена показала в дальний угол. – Да она, поди, с той стороны заколочена.
