Невелинг решительно потребовал, чтобы Виктор вернулся в Преторию, но ответа не получил. Виктор вообще перестал писать домой, ограничиваясь лишь поздравительными открытками к рождеству и пасхе. И вдруг он неожиданно вернулся в Преторию, возмужавший, раздавшийся в плечах, красивый молодой человек с тем самым европейским лоском, который так хотел видеть в нем отец. Явился он в то время, когда Леон Невелинг был в своем офисе, и мать, как всякая мать в таких случаях, наплакавшись от радости, нашла в себе силы на несколько минут оторваться от своего единственного чада и набраться храбрости, чтобы позвонить супругу по телефону, по которому ей было разрешено звонить лишь в самых экстраординарных случаях, а поскольку таких случаев в жизни Марты Невелинг никогда не происходило, то и позвонила она по этому телефону вообще в первый (и может быть, в последний!) раз в своей жизни.
Невелинг невозмутимо выслушал ее восторженное кудахтанье, что-то промычал, не выразив к случившемуся никакого отношения, и положил трубку: именно в этот момент у него в кабинете находился Пингвин, сегодня же прилетевший из Лондона. Речь шла о том самом деликатном деле, ради которого Невелинг месяц назад навестил отставного английского коллегу в британской столице. И Невелинг постарался отбросить мысли, не относящиеся к этому делу, ибо твердо усвоил себе правило, когда-то внушавшееся Пингвином своим подчиненным: не путать бизнес с удовольствиями. Под удовольствиями подразумевалось все, что не являлось бизнесом. Единственная мысль, на которой он позволил себе остановиться, была о том, что, помотавшись по городам и весям, сын его, вероятно, образумился и теперь надо будет занять его чем-нибудь серьезным и соответствующим его положению в обществе. Но чем именно — надо решить позже, после того как они встретятся и дальнейшие планы Виктора на жизнь будут выяснены.
Как ни быстротечны были эти размышления, Пингвин словно прочел их.
— Ваш сын, сэр, прилетел сегодня одним самолетом со мною, — лукаво улыбнулся он, с удовольствием наблюдая, как Невелинг удивленно поднял брови. — Вылитый вы… в годы вашей молодости. Приятный мальчик, ничего не скажешь… Я узнал его сразу, как только увидел в самолете.
Брови Невелинга вежливо сдвинулись, с насмешливой церемонностью он опустил свою массивную, тяжелую голову:
— Я рад, что он вам понравился, сэр. А я вот боюсь, что его не узнаю, мы не виделись несколько лет.
— Узнаете, — так же церемонно и насмешливо успокоил его Пингвин. — Киплинг говорил: «Все мы одной крови, ты и я…» А через детские болезни — корь и скарлатину — проходят, как правило, все, И ничего, в наши дни от этого уже в цивилизованных странах не умирают.
В голосе его Невелингу послышалась какая-то многозначительная недоговоренность. «Неужели ему что-то известно о том, что Виктор путался с левыми? — сразу подумал он и тут же отбросил эту мысль: — Нет, откуда? Не может быть, он впервые увидел Виктора, узнал его по сходству, вот и все. Случайность, только случайность — и ничего больше!»
В тот день Невелинг с трудом заставил себя не нарушать раз и навсегда установленный им распорядок и появился перед домашними, проведя час одиночества в своем кабинете, зато, вопреки предписаниям врачей, хлебнул двойную порцию виски, дабы обрести равновесие духа: что бы там ни было, но он должен был признаться сам себе, что неожиданное появление сына выбило его из колеи.
К обеду он спустился спокойным и уверенным в себе, будто ничего вовсе и не произошло. Жена и сын уже сидели за грубым, сколоченным лет двести назад столом из красного дерева, уставленным того же возраста оловянной посудой. Третьей, в отсутствие Виктора, с ними вместе обычно обедала фрау Инга, но в этот раз она от обеда тактично отказалась, сославшись на мигрень.
Обедали в кухне, и Марта подавала на стол и убирала посуду сама, ибо считала это непременной и нерушимой обязанностью хозяйки дома, — эта традиция передавалась в ее роду из поколения в поколение. Вот и сейчас, заслышав тяжелые шаги грозного супруга, спускающегося в кухню по узкой и скрипучей деревянной лестнице, сна поспешно вскочила и бросилась к сложенному из дикого камня, закопченному очагу, в котором над крупными, пышущими жаром древесными углями висел на крюке медный котел с любимым хозяином блюдом — гороховым супом со свиными ножками. В доме была и современная газовая плита, но Невелинг любил, чтобы горячая пища попахивала древесным дымком, и поэтому все сначала готовилось на газе, а затем ароматизировалось в очаге.
Неторопливо спускаясь по натертым скипидарной мастикой, отполированным до блеска скрипучим ступеням, Невелинг цепким взглядом ухватывал каждую мельчайшую деталь того, что происходило внизу, в кухне. Он успел заметить, как при его появлении вдруг погасли необычно сиявшие глаза жены, как непроизвольно дернул плечом и напрягся Виктор, сидящий лицом к лестнице. И отметил, что Виктор действительно возмужал, стал шире в плечах и в то же время осунулся и побледнел, как человек, редко бывающий на воздухе.
— Вы много курите, сэр, — сказал он сыну вместо приветствия таким будничным голосом, словно их не разделяли несколько лет разлуки.
Взгляд его задержался на оловянной пепельнице, стоящей перед Виктором и полной притушенных, недокуренных сигарет.
Невелинг не курил и табачного дыма не переносил.
— Извини, отец, — согласился с ним Виктор, встал, вышел из-за стола и пошел ему навстречу.
Невелинг задержался на предпоследней ступеньке, откровенно разглядывая сына Что ж, парень пошел в него, такой же рослый, крупный, с массивной головой и жестким лицом. Припомнились его, Леона Невелинга, старые фотографии. Похож, ничего не скажешь, очень похож. Немудрено, что Пингвин с его профессионально цепким взглядом сразу узнал его.
— Из Лондона? — спросил Невелинг, идя навстречу сыну и протягивая ему свою широкую и твердую ладонь. — Долго же ты к нам сюда собирался…
Он вдруг уловил у себя в голосе заметную лишь ему нотку обиды — все-таки не сдержался, все-таки выдал себя, выдал горечь, копившуюся в нем все эти годы оттого, что сын был так далеко, и дело было не в тысячах миль расстояния, а в том душевном, углублявшемся с каждым годом отчуждении, которое не измерить никакими милями.
— Из Лондона, отец, — устало сказал Виктор и неуверенно улыбнулся.
Невелинг отметил, что рука у сына была вялой, неуверенной, и вдруг ему стало жалко Виктора, жгучая, горячая волна жалости захлестнула его сердце, но на этот раз он совладал с собою, ничем себя не выдал.
— Горох со свиными ножками, — будто ничего особенного и не происходило, констатировал он, пару раз шумно и демонстративно потянул крупными ноздрями плывшие по кухне горячие ароматы. Потом ободряюще подмигнул сыну: — Садись. Наверняка ведь давно не ел домашнего, да еще приготовленного так, как умеет готовить только. Марта Невелинг, а?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
