А у меня ещё нет, да у меня меч можно держать и двумя руками, эфеса хватит».
— Шоуберг, заканчивайте, он ждёт, пока вы устанете, — волнуясь, кричал неизвестный господин.
Но шут и не собирался тянуть, видно, в его рукаве были припрятаны ещё пара фехтовальных фокусов. И он опять пошёл вперёд. Волков отражал удары и пятился.
И тут он после двух быстрых ударов снова сделал выпад. Почти такой же, что и тот, который был почти успешен. Но Волков отвёл удар. Два раза он на один и тот же фокус попадаться не собирался. А это был уже другой фокус.
Когда кавалер отвёл удар, Шоуберг исполнил мечом полукруг, такой же, как и вначале поединка, ударил Волкова наотмашь в лицо, только теперь с левой стороны.
Это получилось само, остановить бритвенно-острое железо своим железом он уже не мог, он просто поймал его перчаткой и зажал.
Это приём у Шоуберга вызвал удивление. Он смотрел и не понимал, как это Волкову удалось остановить его оружие. И пока тот удивлялся, Волков быстрым взмахом поднял меч и, потянув на себя клинок шута левой рукой, рубанул ему по руке. Шоуберг попытался убрать руку из-под железа, но Волков дотянулся и рассёк её чуть выше кисти самым кончиком меча.
Шоуберг с силой дёрнул своё оружие и выдернул лезвие из руки кавалера. Отскочил. Волков поднял перчатку, посмотрел на «ладонь». Замша была рассечена. Не будь под ней кольчуги, у него сейчас, возможно, не было бы пальцев, а может, и половины ладони. А так рука просто побаливала, он протряс её, сжал и разжал кулак. Ничего, всё в порядке. Он снова готов был драться.
Неизвестный господин на сей раз даже не сказал ничего, он и сын графа просто с ужасом смотрели на происходящее, понимая, что дела у их спутника были плохи.
Рука Шоуберга была залита кровью. Он переложил меч в левую руку и собирался продолжить поединок. Теперь и намёка на пренебрежение на высокомерие или на насмешку в его лице не было.
— Что, уже не кажутся вам обманутые мужья ничтожными и смешными? — Спросил его Волков.
Но шут только сверкнул на него глазами и не соизволил ответить. Теперь у него не было времени и сил на перепалки, он хотел побыстрее продолжить, ведь положение его было удручающим, он терял кровь и вынужден был драться левой рукой.
И он пошёл в атаку… но поскользнулся. Нога в дорогом сапоге опять поехала по глине. Чтобы удержать равновесие, он взмахнул рукой с мечом, слишком поднял её… И поединок был закончен.
Волков быстро сделал простой шаг ему навстречу и коротким движение выбросил меч вперёд. Укол пришёлся в левый бок под рёбра. Меч вошёл на ладонь. Шоуберг не устоял и упал на колено.
Он взмахнул своим мечом и попытался ответить, но кавалер уже отступил на шаг обратно.
— Боже мой! Шоуберг! — Кричал неизвестный гражданин. — Вставайте!
— О Господи, Шоуберг, — даже Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург заговорил. — Держитесь, друг мой.
— Ну, наконец-то, — прорычал даже Роха. — Фольков, дьявол, вот нужно было столько тянуть с этим хлыщом? Я аж взмок.
Но Волков не слышал ни друзей шута, ни своего старого приятеля, он смотрел, как окровавленной правой рукой, шут пытается закрыть рану в левом боку.
Он знал, что сейчас Шоуберг пойдёт в последнюю атаку. Ему нужно было быть настороже. Он был собран и сосредоточен, ему не хотелось из-за небрежности или нелепости умереть в выигранном поединке.
Шоуберг встал и кинулся, именно кинулся на кавалера, видно, сил у него совсем мало оставалось. И при этом весь свой удивительный фехтовальный багаж он как будто позабыл. Он просто бросился на Волкова, замахнувшись мечом. И это на скользкой глине. Волков сделал шаг в сторону и коротким рубящим движением с оттягом рубанул его по глупо вытянутой вперёд руке. Он не знал, как это его движение, его этот приём выглядит со стороны. А выглядел он страшно.
— О, мой, Бог! — Прошептал неизвестный господин.
Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург схватил свою перчатку зубами.
Даже суровый Роха и тот им восхитился:
— Хорош, чёртов проныра, всегда был таким.
Шоуберг упал на землю, окровавленной правой рукой он держался уже не за левый кровоточащий бок, он сжимал ею обрубок левой руки. И он кричал:
— Ах, дьявол, дьявол… Будь ты проклят, чёртов выскочка.
Волков был весь забрызган кровью шута, всё лицо его было в красных каплях. Он наклонился к Шоубергу и сказал:
— Проклятые проклясть не могут.
— Безродный пёс, чтоб ты сдох.
— После вас, добрый господин, — отвечал он ему.
— Думаешь, ты победил меня, да? — Шипел сквозь зубы от боли шут. — Нет, не думай так! Даже когда я умру, ты будешь помнить, что я задирал подол и раздвигал ноги твоей жене, и мы с ней смеялись над тобой, чёртов ты безродный выскочка.
Кровь он зажать не мог, из руки она текла и текла. Но Волкову после последних его слов этой крови было мало. Он распрямился, взмахнул мечом, и разнёс Шоубергу лицо, всю нижнюю челюсть превратил в кровавое месиво с обломками костей и зубов.
— Что вы делаете?! — Кричал неизвестный господин. — Это бесчестно. Это низко! Остановитесь!
— Удар милосердия, — прошептал Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, выпуская из зубов перчатку. — Удар милосердия.
— Удар милосердия! — Услышав его, закричал неизвестный господин. — Слышите, Эшбахт. Удар милосердия.
И только после этого Волков склонился над Шоубергом. Встал на колено. Нижняя часть лица у того была просто свежесрубленным мясом с обломками костей, но глаза его были живы, он смотрел на кавалера с ненавистью. И кавалер сказал ему, доставая из сапога стилет:
— Плевать мне на вас, да хоть сто раз вы задирали подол моей жены, меня это мало заботит, моя честь восстановлена, а вы сейчас умрёте. И умрёте вы с мыслью о том, что на мне была кольчуга. — Он усмехнулся. — Умрите, глупец.
Волков воткнул свой старый стилет прямо в сердце мерзавца и смотрел, как в глазах того затихает жизнь. Раз, два, три… Всё.
Кавалер вытащил оружие из тела шута, вытер его об одежду мертвеца и спрятал в сапог, на место. Не без труда поднялся с больного колена и пошёл к товарищам Шоуберга. Он весь был в своей крови и крови врага. Всё платье, всё лицо и волосы. И по роскошному лезвию драгоценного меча скатывались последние капли. Он был страшен, и это он видел по их лицам. Когда кавалер подошёл к господам, он спросил с удивительной для него вежливостью:
— Надеюсь, господа,
