class="p1">— Пункт о технологиях. Мастеров, которых они обязаны прислать. Для меня это — сердце соглашения. Оно важнее союзов, золота и папского благословения. Это наш единственный шанс на выживание, чтобы сохранить трон и Францию.
Жан отчетливо осознавал всю глубину своей унизительной зависимости от России. Путь к свободе лежал через смирение: придется стать прилежным учеником у «варваров», платить любую цену за их секреты. Иначе Францию ждет забвение, смерть в тисках между Англией, Австрией и новой, страшной силой, пришедшей с Востока.
Де Майи благоразумно хранил молчание, наблюдая трансформацию монарха.
— Одной веры мало, Ваше Величество, — осторожно заметил архиепископ. — Нужны апостолы. Фанатики, готовые нести это новое евангелие в народ.
Жан обессилено сел в кресло, проведя ладонью по лицу. Жест, стирающий налет королевского величия и обнажающий усталость человека.
— Люди… — горький смешок сорвался с губ. — Где их взять? Взгляните на наше наследство.
Широкий жест руки, полный презрения, охватил воображаемый зал совета.
— Старая гвардия гниет в земле после версальской бойни или запятнала себя, присягнув Дофину и англичанам. Кто остался? — Жан начал загибать пальцы, чеканя каждое слово. — Казнокрады, озабоченные набивкой карманов на поставках. Титулованные идиоты, чья верность зависит от длины родословной, а чем она длиннее, тем меньше ума. И предатели, готовые продать меня. Вот мой фундамент. Мне предстоит возводить здание новой Франции из гнилой древесины.
Он вздохнул.
— А ведь их инженер был гением, — вдруг произнес король с ноткой завистливого восхищения. — Жестоким, циничным, безбожным — и гениальным. Один стоил целой армии. Я изучал его: он не воевал, а переписывал тактику войны. Его машины, ружья… это страшно. Но еще страшнее другое. Он умел создавать людей. Нартовы, Орловы… он вылепил их из грязи. Сын солдата, безродный рубака — в его руках они стали мастерами, чьи имена шепотом произносят в лучших цехах Европы, и полковниками, ведущими в бой элиту. Он вывел новую породу людей.
Поднявшись, Жан вновь приблизился к окну, вглядываясь в серую пустоту пейзажа, свободного от русских мундиров.
— И здесь, Ваше Высокопреосвященство, кроется сомнение, гложущее меня. — Голос упал до шепота, словно король опасался ушей в стенах. — Вся эта русская мощь и хваленая система… держалась ли она на нем одном? Был ли он пружиной этого механизма? Смерть инженера может стать смертью империи.
Архиепископ напрягся. Мысль короля ступала на опасную тропу.
— Лишившись Смирнова, их «Катрины» и «Бурлаки» рискуют превратиться в груду ржавеющего хлама. Без направляющей воли гения сложнейший механизм встанет. И тогда их армия вновь станет тем, чем была всегда — ордой дикарей с дубинами, которых разгонит один полк нашей гвардии.
Обернувшись, Жан сверкнул глазами.
— Если я прав… то наш союз с Россией — это сделка с колоссом на глиняных ногах. С умирающим гигантом. Стоит ли тогда спешить с выполнением условий? Возможно, пришло время рискнуть. Начать свою игру, пока русский медведь не пришел в себя.
Де Майи затаил дыхание. На его глазах страх и прагматизм рождали предательство. Король ступал на лезвие бритвы: этот путь вел либо к полному триумфу Франции, либо к ее окончательной гибели.
И в этот миг, на пике опасных, соблазнительных размышлений, взгляд Жана скользнул к небу.
Он замер.
Высоко над крышами Версаля, распарывая низкие облака, скользили три тени. Арьергард эскадры князя Черкасского. Замыкающие строй «Катрины» уходили на восток со зловещей, тягучей грацией. Исполины парили в серой пустоте, будто вестники Апокалипсиса.
Зрелище обрушилось на короля откровением.
Смирнов не был одиночкой. Покойный инженер оставил после себя Систему. Отлаженный механизм, продолжающий функционировать и после смерти конструктора. Воздушные левиафаны, поставившие Париж на колени, были реальностью. Русские строили их, управляли ими и, что самое страшное, виртуозно использовали для убийства без помощи своего гения-Смирнова.
И они могут вернуться.
Мысль не понравилась. В следующий раз они явятся карателями, а не союзниками. Стоит Жану нарушить договор, затеять свою игру — и атака Парижа покажется детской шалостью по сравнению с участью Версаля. Воображение мгновенно нарисовало финал: вой их «сирен», разрывающий ночь, и огненный ливень, сметающий стены, трон и самого монарха. Никакая гвардия, никакие крепости не спасут от смерти, падающей с небес.
Ужас раздавил политические соблазны. Выбора не существовало. Сделка держала короля крепче, чем осада в Лионе. Любая хитрость и обман вели к войне нового типа — войне на уничтожение, в которой противник стирает тебя в порошок, даже не снижаясь до боя.
Провожая взглядом исчезающие в облаках силуэты, Жан ощущал, как тают остатки иллюзорной свободы. Он оставался королем. Но теперь это была корона узника в золотой клетке, а ключ лежал за тысячи лье, в кармане русского царя.
Жан застыл у окна, пока последняя точка русской эскадры не растворилась в серости неба. Отвернувшись от стекла, он явил кабинету совершенно новое лицо. В чертах монарха застыло спокойствие человека, заглянувшего в бездну и принявшего ее вызов. Сомнения и хитроумные планы двойной игры обратились в прах.
— Договор подлежит исполнению, Ваше Высокопреосвященство. — был лишен малейших колебаний. — До последней буквы.
Ладонь короля тяжело легла на «Реймсский пакт», словно припечатывая судьбу страны.
— Отправка мастеров в Россию становится нашим абсолютным приоритетом. Готовьте указ. Соберите лучших стеклодувов, ткачей, часовщиков из Лиона, Тулузы и Парижа. Мы обязаны получить доступ к знаниям Востока. Любой ценой, даже если придется стать подмастерьями у варваров.
Архиепископ де Майи ответил молчаливым поклоном.
Жан обвел взглядом кабинет. Золоченая мебель, гобелены, живопись — все это великолепие внезапно поблекло, утратив смысл. Внимание короля сместилось на жавшихся по углам перепуганных секретарей, на заваленный бумагами стол, на списки предателей, ждущих суда, и героев, ждущих наград. Объем предстоящей работы подавлял.
Губы короля тронула усмешка — кривая, больше похожая на гримасу человека, которому вместо изысканного десерта подали счет за весь банкет.
— Эти русские, кажется, заразили меня какой-то своей северной хворью, — бросил он, искоса поглядывая на архиепископа. Тот застыл соляным столпом, и лишь тонкая, ухоженная бровь ползла вверх, выражая крайнюю степень богобоязненного недоумения. — Дурное, знаете ли, влияние. Разлагающее.
Жан прошелся по кабинету, пнув носком туфли упавший на пол свиток с гербовой печатью.
— Еще полгода назад, мой друг, мое представление о монаршем бремени было, скажем прямо, несколько… пасторальным. Я искренне полагал, что править Францией — это череда приятных необременительных ритуалов. Утром — выбрать камзол, чтобы он гармонировал с цветом глаз фаворитки. Днем — принять пару послов, многозначительно кивая в такт их лести. Вечером — вино и остроумные беседы о том, как мы велики.
Он фыркнул, вспоминая себя прежнего.
— Я был убежден, что суть монархии — это,
