русскому государю, было тихо.
Я притулился в углу, у массивного бюро, заваленного картами и депешами, стараясь слиться с рисунком дорогих обоев. Мой наряд — серый суконный кафтан, парик, съехавший набок, и старательно сгорбленная спина — делал меня невидимкой. Для всех я был Гришкой, безмолвным то ли толмачом, то ли секретарем Светлейшего князя Меншикова, мебелью, умеющей писать. Удобная позиция, чтобы наблюдать, как проворачиваются жернова истории, и вовремя подливать масло в нужные шестеренки.
Пётр брился.
Зрелище это было не для слабонервных. Государь стоял у высокого трюмо в одной нательной рубахе, распахнутой на груди. Широкая спина бугрилась узлами мышц при каждом резком движении. В руке он сжимал опасную бритву так, словно это был абордажный тесак, которым он собирался вскрыть брюхо шведскому драбанту. Лезвие с хрустом шло по щетине. Одно неловкое, дерганое движение — и на щеке мгновенно набухала алая бусина.
— Дьявол! — прошипел он сквозь зубы, с остервенением швыряя окровавленное полотенце на пол.
Тряпка шлепнулась с влажным звуком, и никто не посмел ее поднять. В комнате было напряженно.
Меншиков, уже при полном параде — синий бархат, золотое шитье, лента через плечо, — сидел на самом краешке кресла, боясь лишний раз скрипнуть мебелью. Он напоминал нашкодившего кота, который ждет, прилетит ему сейчас сапогом или все-таки нальют сметаны.
У окна стоял Ушаков — застегнутый на все пуговицы. Он смотрел на мокрую брусчатку площади, и по его лицу невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Орлов у дверей с методичным остервенением полировал ветошью замок пистолета. Металлический немного раздражал.
Пётр плеснул в лицо ледяной водой из серебряного таза, фыркнул, разбрызгивая капли, и резко развернулся. Его воспаленные от бессонницы глаза, в которых еще не выветрился хмель вчерашнего пира, нашли меня.
— Ну? — буркнул он, вытираясь свежим рушником так, будто хотел содрать с себя кожу. — Что скажешь, инженер? Какой расклад у нас?
Я не стал выпрямляться, сохраняя позу покорного слуги. Голос понизил до шелестящего шепота, чтобы даже стены, имеющие уши в любом дворце, не услышали, как лакей раздают геополитические советы императору.
— Август на грани нервного срыва. Вчерашний бал выбил у него почву из-под ног. Но загонять его совсем в угол нельзя — он сейчас между молотом и наковальней. С одной стороны ты с «Бурлаками» и гвардией, с другой — его собственная шляхта.
— Шляхта… — презрительно выплюнул Петр. — Петухи ряженые.
— Эти петухи имеют шпоры, Государь. Если Август отдаст гостя просто так, без борьбы, паны его живьем съедят. Нарушить закон гостеприимства для поляка — хуже, чем продать душу дьяволу. Это потеря лица. Сейм взбунтуется, конфедерации соберутся, и корона слетит с головы Августа быстрее, чем он успеет пикнуть. А тебе же нужна спокойная Польша в тылу, а не гражданская война.
Меншиков пренебрежительно махнул рукой, сверкнув перстнем:
— Да и черт с ней, с короной. Нам-то что? Пусть хоть перегрызут друг друга.
— Александр Данилыч, Август, спасая свою шкуру, начнет юлить, — пояснил я, не глядя на Светлейшего. — Будет тянуть время, ссылаться на древние уложения, на право убежища, на отсутствие полномочий. Замотает нас в пергаментах, утопит в процедурах. Ему нужно сохранить лицо, показать своим, что он бился за гостя как лев, но сила солому ломит.
— Некогда мне с ним хороводы водить! — рыкнул Пётр. — Я за предателем пришел, а не на сейм! Мне его голова нужна!
— Вот поэтому, Государь, нельзя давать ему раскрыть рот. Никакой дипломатии. Нужно войти туда как хозяин, у которого в доме завелись крысы, и он пришел с дубиной.
Я подошел к столу и взял тяжелое бронзовое пресс-папье в виде лежащего льва.
— Представь, что это Август. Если давить по чуть-чуть, он выскользнет, найдет щель. Давить надо сразу и намертво. Превысить предел текучести материала. Он должен поверить, что ты безумен. Что тебе плевать на Европу, на союзы, на все клятвы. Что ты готов сжечь Дрезден дотла прямо сейчас, если не получишь Мазепу через минуту.
Пётр прищурился. Идея ему нравилась. Она резонировала с его внутренним состоянием — желанием крушить и ломать, которое он сдерживал последние сутки.
— Варваром меня выставить хочешь? — спросил он, с легкой улыбкой.
— Не хочу, а предлагаю использовать этот образ как осадное орудие. Европа и так считает нас дикарями, сжегшими Версаль. Слухи идут впереди нас. Так давай извлечем выгоду из их страхов. Пусть Август оправдывается перед шляхтой тем, что против бешеного русского царя не попрешь, что он спасал город от уничтожения. Мы дадим ему повод сохранить лицо — нашу собственную ярость.
— А если упрутся? — подал голос Орлов, не поднимая головы от пистолета. — У них гвардия, сабли. Поляки народ гонористый, могут и за железо схватиться сдуру.
— Не упрутся, — отозвался Ушаков от окна.
Андрей Иванович наконец повернулся к нам.
— За ночь мои люди отбили у поляков всякое желание геройствовать.
— Подробности? — потребовал Петр.
— У некоторых шляхтичей, что слишком громко ругали русских, вдруг этой ночью напали грабители, отобрали оружие, намяли бока и даже не сильно пограбили.
Ушаков позволил себе тень усмешки.
— Это с особо рьяными смутьянами. А если вдруг кто-то посчитает, что вправе диктовать условия русскому императору, то снаружи…
Он кивнул на окно.
Пётр подошел к стеклу, рванул тяжелую штору. Внизу, на мокрой от утреннего тумана брусчатке, чадили трубами три «Бурлака». На их спинах разместились несколько установок «шайтан-труб». Их пустые направляющие для ракет смотрели прямо в окна дворца, как жерла адских органов. Стволы были черными, закопченными и страшными.
— Внушает, — хмыкнул царь. — Значит, говоришь, безумным прикинуться?
— Не прикинуться, Государь. Быть им.
Пётр провел ладонью по щеке, поморщился от боли в порезе и вдруг оскалился, обнажив крупные, желтоватые зубы.
— Добро. Сыграем. Алексашка!
— Я, мин херц! — Меншиков подскочил, звеня шпорами.
— Гляди орлом! Чтоб давил их одним видом. Ты у нас павлин знатный, вот и распуши хвост.
— Исполним, — расплылся в улыбке Меншиков. — Уж попугать немчуру — это мы с радостью.
— А ты… — взгляд царя скользнул по мне и сразу ушел в сторону, чтобы не выдать. — Держись рядом. Бумажки перебирай. Если что — кашлянешь. Идея твоя, тебе и подсказывать.
Мы шли по коридорам дрезденского дворца, как штурмовая колонна, пробивающая брешь в стене. Пётр впереди — широкий, размашистый шаг, стук подбитых железом каблуков, от которого вздрагивали хрустальные подвески на бра. За ним — Меншиков, раздувающийся от важности, бесшумный Ушаков и тяжелый, как таран, Орлов. Я семенил сбоку, прижимая к груди кожаную папку, стараясь быть незаметным.
Дворец вымер. Обычно в это время здесь кипела жизнь, но сегодня коридоры были пусты.
