— никто, пустое место, марионетка, чьи указы отец может отменять по прихоти. Это удар по легитимности власти, по самой системе престолонаследия. Это унижение сына, который только-только начал расправлять крылья и становиться государственным мужем. Это сигнал всей Европе: в России нет закона, есть только произвол царя. Договоры с Россией не стоят бумаги, на которой написаны.
А если Петр признает бумагу… он должен отпустить главного врага. Иуду. Человека, который ударил в спину в самый трудный час. Он должен проглотить это унижение и позволить предателю уйти с миром, смеясь ему в лицо.
Мазепа стоял, прикрываясь свитком, как магическим оберегом. Он знал, что выиграл и посеял такое семя раздора между отцом и сыном, которое может расколоть династию.
Кулаки Петра сжались. Вены на шее вздулись канатами. Он медленно повернул голову к Меншикову, ища поддержки, совета, какого-нибудь хитрого выхода. Но Светлейший был растерян не меньше. Его лисья хитрость пасовала перед таким лобовым, юридически безупречным ударом.
Взгляд царя скользнул дальше. Прошелся по каменному лицу Ушакова, по растерянному Орлову. Он искал решение и не находил.
Я прикрыл глаза. Перед глазами мелькало множество вариантов дальнейшего развития событий. Но я не знал какой путь верный. Да и смущала меня филькина грамота Мазепы.
Алексей? Тот самый Алексей, которого я учил жесткости и прагматизму? Отпустил Мазепу? За золото? Бред. Невозможно. Мой ученик не мог совершить такую глупость. Либо это фальшивка, подделанная с дьявольским искусством, либо… либо мальчик вырос и начал игру, правил которой я не знаю.
Судьба предателя замерла на одной чаше весов, на другой чаше лежал авторитет наследника престола и будущее Империи.
«Весы» подрагивали.
Глава 23
Тишина в зале была абсолютно. Казалось, урони сейчас кто-нибудь перо — грохот расколет своды. Даже зимние мухи, если бы они выжили в этом холодном каменном мешке, предпочли бы издохнуть на лету, лишь бы не нарушать вакуум. Сотни взглядов, словно прицелы мушкетов, свелись в одну точку: на сутулой, обтянутой дорогим бархатом спине гетмана и багровой, налитой дурной кровью шее Петра. Классический цугцванг. Шахматная вилка, когда любой ход ведет к потере фигуры, а то и опрокидывает всю доску к чертям собачьим.
Укрывшись за массивной, пахнущей табаком и порохом спиной Меншикова, я старался дышать через раз, сливаясь с гобеленами. Моя личина безмолвного денщика Гришки трещала по швам под давлением адреналина. Мозг, привыкший оперировать векторами тяги и сопроматом, сейчас работал на предельных оборотах, пытаясь разобрать эту политическую катастрофу на винтики и шестеренки.
На столе, разделяя царя и предателя, лежала грамота. Кусок пергамента с расплывшимся пятном сургуча. Жалкий клочок кожи, весивший сейчас больше, чем все осадные орудия, которые мы с таким трудом приволокли под стены Дрездена.
Рвани Петр сейчас эту бумагу, втопчи её в грязный пол ботфортом с приказом вязать Мазепу — и случится непоправимое. На глазах у всей европейской знати, жадно ловящей каждую деталь, он объявит своего сына, Наместника престола, ничтожеством. Пустым местом. Марионеткой, чья подпись стоит дешевле чернил. Делегитимизация власти в чистом виде. Сигнал всем дворам: в России нет закона, есть лишь царская дурь. Любой указ, подписанный в отсутствие императора, отныне можно оспорить, любую сделку — аннулировать. Государственная машина, которую мы по кирпичику собирали последние годы, рухнет, превратившись в ярмарочный балаган.
Другой вариант был не лучше. Признать грамоту — значит, прилюдно проглотить звонкую оплеуху. Отпустить главного иуду столетия на все четыре стороны, позволив ему уйти с головой на плечах и той самой ехидной, стариковской ухмылкой. Для Петра, в чьей заводской прошивке понятия чести и мести прописаны заглавными буквами, это физически невыносимо.
Мазепа стоял, не шелохнувшись, вцепившись в свиток побелевшими пальцами, словно утопающий в обломок мачты. Что-то в его позе, в брошенных ранее словах царапало сознание, мешая картина сложиться.
«Принял мою казну… все золото… до последнего червонца».
Фраза крутилась в голове, цепляясь за извилины. Алексей. Мой ученик. Парень, которого я учил не просто править, а считать. Учил видеть за позолотой лозунгов сухой бухгалтерский остаток. Мог ли он просто так, по доброте душевной или мальчишеской глупости, выпустить врага из капкан? Исключено. Эту наивную блажь мы выжгли из него каленым железом реальности. Алексей прошел через ад, рулил страной на краю пропасти, принимал решения, от которых седеют ветераны. Он не идиот.
Тогда что? Предательство? Сговор за спиной отца?
Логика тут же отсекла и эту версию. Наместник слишком боится гнева Петра и, смею надеяться, слишком уважает мои уроки, чтобы играть в такие самоубийственные игры. Здесь скрыто другое. Рациональное зерно, зарытое под слоем эмоций.
Разрозненные факты вдруг с лязгом встали на места, как детали в затворе автомата.
Передо мной разворачивалось вовсе не помилование. Наместник провернул идеальный рейдерский захват: жесткую экспроприацию активов с последующей утилизацией пустой оболочки.
Чем, в сущности, был опасен Мазепа? Не дряхлым телом и уж точно не своими замшелыми интригами, а золотом. Легендарные сокровища гетмана, которые тот копил десятилетиями, выжимая соки из Малороссии, — вот его единственный реальный актив. Золото нанимает полки, золото покупает лояльность королей, золото заставляет комендантов «забывать» закрыть ворота крепостей. Гетман с казной, даже в кандалах Петропавловки, оставался бы центром притяжения, магнитом для любой оппозиции.
Алексей это просчитал. И сделал ход конем. Вместо того чтобы рубить голову гидре, рискуя забрызгать кровью мундир, он перекрыл ей кровоток. Он выпотрошил Мазепу. Обобрал до нитки, забрав ресурс, нужный сейчас воюющей России как воздух, как порох.
Мазепа без гроша в кармане — это просто старый, никому не нужный эмигрант. Политический труп, смердящий неудачей. Кто подаст руку нищему предателю? Карл? Август? Эти ребята — прожженные прагматики. Им нужен спонсор, кошелек на ножках, а не нахлебник.
«Ай да сукин сын…» — мелькнула мысль, окрашенная искренним восхищением.
Наместник решил вопрос с пугающим изяществом и цинизмом. Он продал никчемную жизнь старика за годовой бюджет среднего европейского княжества.
Однако Петр этого не видит. Ярость застилает ему глаза красной пеленой. Государь уже багровел, грудная клетка вздымалась, как кузнечные меха, готовые раздуть пожар. Кулак сжался до хруста суставов. Еще секунда — и грянет гром. Сейчас он рявкнет: «Взять его!», и вся тонкая, филигранная игра Алексея полетит в тартарары, а мы получим мертвого мученика вместо живого посмешища.
Времени на раздумья не оставалось. Лимит исчерпан. Нужно действовать, причем немедленно, на опережение. Выйти и заговорить я не мог — это мгновенно разрушило бы мою легенду и, возможно, стоило бы мне головы.
