их утихомирить, но авторитет таял быстро. Назревал самый страшный бунт — бунт отчаяния.
Я юркнул в шатер Светлейшего. Александр Данилович сидел у жаровни, растирая руки гусиным жиром. Вид у него был озабоченный.
— Слышишь? — кивнул он в сторону шума. — Бузят иноземцы. Государь лютует. Хочет зачинщиков повесить.
— Нельзя, Данилыч, — я подошел к огню, протягивая окоченевшие ладони. — Повесишь одного — остальные взбесятся. Перебьем друг друга, а мороз добьет выживших. Им не страх нужен. Им тепло нужно. Внутри.
— Где ж я тебе тепла возьму? — огрызнулся Меншиков. — Солнце с неба достану?
— Александр Данилович, а спирт-то у нас есть?
— Есть немного.
— Мед? Сало? Перец?
— Найдется.
— Вари сбитень. — Я посмотрел на него. — Адский коктейль. Вода, спирт, растопленное сало, мед и перца туда, чтоб глотка горела. И выдавать каждые три часа. Горячим. — Я хмыкнел, ведь это калорийная бомба. Кровь разгонит, мозги прочистит. — Назови это… «пайком императорской гвардии». Или «зельем бессмертия». Плевать. Главное — влить в них жизнь.
Меншиков задумался, почесывая подбородок.
— А дело говоришь. Ох, дело… А с бунтом что? Они ж сейчас командиров на штыки поднимут.
— Государь наш пусть сыграет.
Через полчаса я стоял в толпе, наблюдая спектакль, который мог бы войти в учебники по лидерству. Моя идея Меншикову понравилась.
Петр вышел к бунтующим наемникам. Он не взял с собой охрану и шел один. Высокий, страшный в своем гневе и полугодетый.
На морозе в минус тридцать пять царь был в одной нательной рубахе, распахнутой на груди. От его тела валил пар.
Швейцарцы замолкли. Они смотрели на этого русского великана как на явление природы.
Петр подошел к сложенной поленнице дров, предназначенных для котлов «Бурлаков». Молча взял топор.
Хэк!
Полено разлетелось надвое.
Хэк!
Еще одно.
Он рубил дрова с яростным, размеренным ритмом. Мышцы играли под тонкой тканью рубахи. Пот выступил на его лбу. Он показывал им, что холод — это состояние ума. Что русскому царю жарко от работы. Что мороз — это просто декорация.
Закончив, он воткнул топор в колоду. Подошел к тому самому сержанту, что орал громче всех. Тот стоял, стуча зубами, синий, жалкий.
Петр посмотрел на него сверху вниз. В глазах царя не было злобы, только безграничное, давящее превосходство.
— Замерз, солдат? — спросил он по-немецки.
Сержант не смог ответить, только кивнул.
Петр одним движением стянул с себя роскошный, подбитый соболем тулуп, который держал денщик, и набросил его на плечи наемника.
— Грейся. А теперь — марш работать. Машины кормить надо.
Это был нокаут. Бунт захлебнулся, не начавшись. Наемники, устыженные, потрясенные, молча расходились. Через час по лагерю уже разносили котлы с моим «адским сбитнем». Люди пили обжигающее варево, и жизнь возвращалась в их глаза. Мы выиграли еще одну ночь у смерти.
Но впереди была Висла. Или Буг — черт разберет эти польские реки подо льдом. Карты врали, проводники разбежались.
Мы вышли к реке на рассвете пятого дня. Широкая белая лента, скованная панцирем льда. Казалось, по ней можно провести слона. Но я, как инженер, знал: лед при таких температурах коварен. Он становится твердым, как камень, но хрупким, как стекло. Он не прогибается, предупреждая треском. Он просто лопается.
Колонна остановилась. Вперед пустили пешую разведку. Лед держал.
— Пускай «Бурлаки», — скомандовал Петр. — По одному. Дистанция — сто саженей.
Первая машина, натужно свистя и выпуская клубы пара, сползла на лед. Колеса скребли по поверхности. Лед держал.
Вторая машина. Третья.
Очередь дошла до четвертого «Бурлака». Это был особый экземпляр — передвижная мастерская. В нем ехало самое ценное: запасные части, точные инструменты, клише для типографии.
Я стоял на берегу, рядом с Меншиковым, и смотрел, как тяжелая туша выползает на середину реки. Внутри нарастало нехорошее предчувствие. Вибрация. Резонанс. Тяжелая паровая машина создает микроколебания, которые могут стать фатальными для перенапряженного льда.
— Давай, родной, давай… — шептал я.
Интуиция не подвела. Просто черная змея трещины мгновенно, со скоростью молнии, перечеркнула белое поле реки. Прямо под колесами машины.
Ледяная плита под «Бурлаком» встала дыбом и ушла вниз.
Машина клюнула носом. Фонтан ледяной воды и пара взметнулся вверх.
— Стоять! — заорал кто-то.
Но крик был бесполезен. Тяжелый котел перевесил. Задняя часть машины задралась в небо. А потом она начала сползать. Медленно и страшно. В черную, дымящуюся паром полынью.
Люки! Люки примерзли!
Я дернулся вперед. Инстинкт. Там мои люди.
— Пусти! — я рванул, но железная хватка Меншикова пригвоздила меня к месту.
— Стой, дурак! — прошипел он мне в ухо. — Куда⁈ Ты — Гришка! Куда холоп лезет⁈ Раскроешься — всё псу под хвост!
Я бился в его руках, глядя, как черная вода поглощает стального зверя.
— Они же живые… Там…
— Смирись, — голос Светлейшего был жестким. — Им не помочь. Лед не выдержит людей. Погубишь себя — погубишь Россию. Смотри и молчи.
Машина ушла под воду. Сначала кабина, потом котел. Раздался глухой, утробный взрыв под водой — лопнул перегретый металл от контакта с ледяной пучиной. Полынья забурлила, выплюнула грязный пузырь пара и успокоилась.
На льду осталась только черная дыра.
Армия замерла. Тысячи людей стояли в гробовом молчании. Это было страшнее, чем поражение в бою. В бою ты видишь врага. Здесь врагом был сам мир вокруг нас. Мы бросили вызов природе своими машинами, и природа щелкнула нас по носу, забрав свою дань.
Петр на своем коне подъехал к самому краю обрыва. Он смотрел на черную воду. Снял треуголку. Ветер трепал его редкие волосы.
— Царствие Небесное, — произнес он глухо.
Затем резко развернул коня.
— Вперед! Не останавливаться! Остановка — смерть!
Колонна снова двинулась. Мимо черной дыры. Мимо могилы моих товарищей и моих трудов.
Я плелся за санями Меншикова, глотая злые, ледяные слезы. В этом походе я потерял веру во всесилие техники. Здесь, в ледяной пустыне, правила бал судьба.
А впереди, за пеленой снега, нас ждала Россия. Дом.
Но почему-то вместо радости возвращения сердце сжимало предчувствие чего-то страшного. Интуиция, что спасала меня не раз, выла сиреной.
Виктор Гросов
Инженер Петра Великого — 14
Глава 1
Ледяной шторм, разогнавшись над водами залива, вцепился в сваи Летнего дворца с усердием осадного орудия. Сама природа пыталась сбросить в Неву этот дерзкий, противоречащий здравому смыслу город, едва шагнувший в новый год. За окнами, в непроглядном мраке декабрьской ночи, снежная крупа с сухим шорохом секла слюдяные оконницы, заметая еще немощеные проспекты, но здесь, в эпицентре имперского управления, царила иная атмосфера.
