Оставался только один, аварийный канал связи.
Меншиков.
Светлейший возвышался передо мной, прямой, как корабельная мачта, но пальцы, нервно перебирающие эфес шпаги, выдавали его с головой. Он чуял беду, как зверь чует лесной пожар, но понятия не имел, с какой стороны придет огонь.
Один шаг вперед. Плавный, текучий, словно ртуть. Для сотен глаз я — усердный слуга, поправляющий сбившуюся фалду камзола, но для Меншикова — голос из преисподней. Наклонившись к самому уху, скрытому под напудренными буклями парика, я прошипел, вкладывая в интонацию стальной императив:
— Александр Данилыч, тормози его. Немедленно.
Князь дернулся, но головы не повернул. Лишь ухо едва заметно подалось в мою сторону, как локатор.
— Это не измена, Данилыч, — зашептал я, прессуя смыслы в короткие рубленые фразы. — Включи голову. Алексей его не простил. Он его раздел. Догола. Выпотрошил казну. Ты слышал? «Все золото».
Напрягшаяся шея фаворита подтвердила: сигнал прошел. Данные загружены.
— Мазепа теперь — отработанный шлак, — продолжал я вбивать аргументы. — Пустой кошелек. Нищий старик. Он безопасен. Казни его Петр сейчас — сделает героем, мучеником за «вильну Украину». Признает бумагу — гетман сдохнет под забором, оплеванный всеми.
Пауза. Меншиков переваривал. У него звериное, феноменальное чутье на выгоду. Слово «золото» действовало на его нервную систему как гальванический ток на лягушачью лапку.
— Шепни Государю, — надавил я, переходя к управлению. — Скажи, что сын его — гений. Что он купил Империю за жалкую жизнь предателя. Пусть Петр восхитится. Пусть похвалит. Это единственный выход. Спасай ситуацию, Данилыч, иначе мы тут все обделаемся.
Отпрянув, я снова превратился в безмолвную тень, деталь интерьера.
Светлейший застыл, будто налетел на невидимую стену. Лицевые мышцы, еще секунду назад сведенные судорогой растерянности, расслабились. В глазах, вместо паники, вспыхнул хищный, расчетливый блеск. Калькулятор в его голове выдал итоговую сумму: нищий Мазепа — это смешно, богатый Алексей — выгодно, а великодушный Петр — политически безупречно.
Решение принято.
Действовал он молниеносно. В тот самый миг, когда Петр набрал полную грудь воздуха, чтобы разразиться громоподобными проклятиями, Меншиков скользнул к нему. Перекрыв царю обзор, он мягко, но настойчиво, на грани фола, коснулся монаршего локтя.
— Мин херц, — зашелестел голос Александра Даниловича, масляный, вкрадчивый, предназначенный исключительно для августейших ушей. — Погоди гневаться. Глянь глубже.
Петр, сбитый с ритма атаки, скосил на него налитый кровью глаз.
— Ты послушай, что иуда этот лепечет, — продолжал Светлейший скороговоркой, не давая царю опомниться и отмахнуться. — Он же сам признался! Алексей Петрович его… как липку. Обобрал! Все забрал! Всю мошну, что тот годами по крохам тащил!
Глаза Петра расширились. Дыхание сбилось, сменившись напряженным вниманием.
— Это ж какая государственная мудрость, государь! — Меншиков, почувствовав, что наживка проглочена, начал профессионально накручивать лесть. — Мальчишка наш… Наместник… он же его не простил, он его продал! Жизнь его никчемную обменял на горы золота! Для войны, для заводов, для дела твоего великого!
Лицо Петра менялось на глазах. Гнев, искажавший черты уродливой гримасой, начал отступать, смываемый волной недоумения. Кулаки медленно, словно разжимая пружины, расслабились.
— Подумай, мин херц, — добивал его Меншиков. — Ну, срубим мы ему голову. И что? Героем станет у своих казачков. А так… Нищий он теперь. Голь перекатная. Кому он нужен без червонцев? Тьфу и растереть. Алексей Петрович его страшнее смерти наказал — в нищете жить оставил. И казну пополнил. Ай да сынок! Ай да голова! В тебя пошел, государь, ох в тебя!
Настоящий мастер-класс придворной интриги. Меншиков ретранслировал мою идею, упаковал ее в такую блестящую обертку, что Петр не мог не купить этот товар. Удар был нанесен точечно: по отцовской гордости, по государственному прагматизму и по садистскому желанию унизить врага с особым цинизмом.
Петр моргнул. Еще раз. Взгляд метнулся к Мазепе, все еще сжимавшему пергамент в ожидании приговора. Но оптика изменилась. Царь смотрел на него уже не как на опасного врага, подлежащего аннигиляции, а как на выжатый лимон. Как на отработанный материал.
Уголок рта самодержца дернулся. Сначала вниз, в гримасе брезгливого презрения, а потом пополз вверх. В глазах загорелся тот самый бесовский огонек, который вспыхивал у него при виде удачной «шутихи» или хитроумного механизма.
Он понял. Он оценил изящество комбинации.
Петр медленно выпрямился во весь свой пугающий рост. Расправил плечи, огладил лацканы мундира. Напряжение, звеневшее в зале, трансформировалось. Если минуту назад воздух был пропитан страхом взрыва, то теперь он наполнился ожиданием чего-то иного. Непонятного, но, несомненно, великого.
Сделав несколько шагов, царь овладел пространством. Обведя зал взглядом, он задержался на вжавшемся в трон Августе, скользнул по шляхтичам, нервно стискивающим эфесы, и усмехнулся. Широко, страшно и весело.
— Что ж… — его бас рокотал, заполняя каждый кубический сантиметр зала, отражаясь от позолоты и венецианских зеркал. — Закон есть закон.
Толпа шумно выдохнула, словно пробитый воздушный шар. Август прикрыл глаза, не веря свалившемуся счастью.
— В Российской Империи, — продолжал Петр, раскатывая слова и наслаждаясь произведенным эффектом, — слово Наместника твердо, как гранитный монолит. И коль скоро сын мой, Алексей Петрович, счел возможным даровать тебе жизнь, Иван Степанович… значит, так тому и быть. Я не стану отменять его волю.
Мазепа сузил глаза.
— Но! — Петр выбросил вверх указательный палец, призывая к тишине. — Я вижу здесь истинно государственный ум.
Подойдя к гетману почти вплотную, он навис над ним грозовой тучей.
— Ты думаешь, ты купил свободу, старик? — спросил он громко, адресуя вопрос даже задним рядам. — Ошибаешься. Ты купил себе право догнивать свой век в позоре и нищете. Мой сын проявил мудрость, достойную царя Соломона. Он рассудил, что золото, которое ты годами крал, послужит России лучше, чем твоя старая, плешивая голова на пике.
Петр рассмеялся. Смех был недобрым, злым, уничтожающим — так смеется победитель над поверженным, но еще живым врагом.
— Ты теперь не гетман, Иван. Ты пуст. Алексей выжал тебя досуха. И я восхищаюсь его хваткой.
Развернувшись на каблуках, он обратился к Августу:
— Брат мой, — царь развел руками, демонстрируя широту души. — Я не имею к тебе претензий. Ты укрывал частное лицо. Бедного, несчастного старика, отдавшего все до последнего гроша, лишь бы дышать воздухом свободы. Храни его. Корми его. Если у тебя, конечно, найдется лишняя тарелка похлебки для нищего приживалы.
По лицу Августа поползли красные пятна. Король осознал глубину ямы, в которую угодил: он рисковал войной с гигантом ради человека, чья капитализация обнулилась прямо здесь, на этом паркете. Политический вес Мазепы испарился.
Петр снова повернулся к гетману. Тот стоял, посеревший, сжимая свой драгоценный свиток, который вдруг превратился из охранной грамоты в справку о банкротстве.
Пошарив в глубоком
