class="p1">— Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. — Она помолчала. — А прежняя Настя — от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.
Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.
— Память — это изменения в структуре нейронных связей, — задумчиво произнесла она. — По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… — Она поискала слово. — … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…
Я похолодела.
— Они остаются?
— Возможно. У тебя — у прежней Глаши — они просто не успели разрушиться. — Она пожала плечами. — Это только теория. Я не нейробиолог.
— Значит, это могут быть реальные воспоминания? Не бред?
Настя повернулась ко мне.
— Может, да. А может, и нет. Не думаю, что даже в нашем мире найдется психиатр, который способен на это ответить. А в этом… — Она улыбнулась углом рта и снова отвернулась к дороге. — Тебя ведь признали вменяемой и дееспособной?
Я кивнула.
— Признали. Но я боюсь. Боюсь, что схожу с ума. И одновременно — что воспоминания могут оказаться не бредом, а правдой.
— Настолько все плохо?
— Этой девочке здорово досталось. Наверное, кто-то скажет, что телесно она осталась цела. Ее не били, не ранили, однако… Да. Все плохо. Но с этим я справлюсь. Напомню себе, что это не моя боль и не моя травма.
Я помолчала. Спрашивать было страшно — и я наконец поняла, почему наши предки дали медведю прозвище, опасаясь называть его настоящее имя. Слова обретали власть над миром, и пока не заданный вопрос, после того как прозвучит, мог сформировать новую, ужасную реальность.
— Что, если она не ушла до конца? И двум личностям окажется тесно в одном теле?
— Что, если моя нянька права и на самом деле и в тебе, и во мне не две личности, а одна? Только выучившая своего рода кармический урок? — задумчиво произнесла Настя. — Я не знаю, Глаша. Я привыкла, что у всего есть материальная основа. Клетки, гормоны, нейромедиаторы… Но какая материальная основа может быть у переселения душ? — Она горько усмехнулась. — В нашем случае пытаться объяснить что-то законами физики… нейробиологии… все равно что измерять температуру линейкой.
— Но ведь именно так ее и измеряют, — не удержалась от уточнения я. — Линейкой — длину ртутного или спиртового столбика, только градация не в сантиметрах.
Она хихикнула.
— Вот видишь? Ты — это по-прежнему ты. Учительница с профессиональной дотошностью. Эта девочка… ее память, ее боль — это просто багаж. Тяжелый, неудобный чемодан без ручки, который нам достался в наследство. Но несешь его ты. И решаешь, куда идти, тоже ты.
— Спасибо, — выдохнула я. — Стало легче. Намного.
— Обращайся. Для этого и нужны подруги.
14
Мы остановились на развилке. Князь легко спрыгнул с подножки коляски.
— Благодарю за приятную беседу, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, мои соображения окажутся полезными.
— Несомненно, ваша светлость. Вы мне очень помогли.
Они раскланялись. Князь забрал из рук Вареньки дочку. Я обнялась с Настей и выбралась из дрожек не дожидаясь, пока к нам подойдут подать мне руку.
— Все будет хорошо, — шепнула напоследок княгиня.
Хотелось бы верить.
Кирилл помог мне забраться в коляску. Сам сел спиной к Гришину, как и когда мы ехали к Софье, но если по дороге туда мы то и дело переглядывались и улыбались, то сейчас он старательно избегал моих глаз.
— Оказывается у председателя дворянского собрания столько забот, — задумчиво произнесла Варенька. — Мосты, дороги, посты. Представляешь, он уже несколько лет хочет устроить в нашем уезде шоссе на манер данелагских.
— Я слышала об этом. — Я снова попыталась поймать взгляд Стрельцова и снова это не удалось. — Даже обещала ему поддержку, когда об этом зайдет речь на заседании дворянского собрания. Правда, для этого мне нужно получить вводный лист…
— Вы с его светлостью, я смотрю, обо многом успеваете договориться, — негромко заметил Стрельцов.
Это не было упреком. По крайней мере, не прозвучало как упрек. Но что-то в его голосе заставило меня вскинуться.
— Кирилл Аркадьевич…
— Простите. — Он качнул головой. — Это было неуместно.
В самом деле. Не время и не место обсуждать, что стояло за сегодняшним разговором с Настей. Да и о подозрениях в адрес Кошкина не при графине.
— Вы правы. — я обернулась к Вареньке. — Словом, чтобы попасть в дворянское собрание мне нужен вводный лист, а суд потерял мое прошение и когда закончится эта волокита никому не известно.
— Жаль, что мне не удастся присутствовать. — вздохнула графиня. — Почему на такие заседания не допускают зрителей?
— Потому что это не ярмарочный балаган. — Стрельцов хмыкнул и добавил. — Хотя иногда трудно отличить одно от другого.
— А ты разве бывал? — глаза у Вареньки загорелись.
— Конечно, я же представляю дедушку по его доверенности. Двоюродного дедушку, у которого я живу в Больших комарах, — пояснил он мне, и снова переключил все внимание на кузину. — Мне приходится не только голосовать там, но и в лицах пересказывать, кто с кем поругался и помирился.
— Расскажи! — подпрыгнула Варенька.
Он с улыбкой покачал головой.
— Не хочу потом узнать наших соседей в твоей книге.
— Ну, Кир! Ну не будь таким гадким! — она надула губки.
Я слушала их перепалку, а думала о том, до чего же интересные пейзажи в моем имении — все только на них и смотрят.
Конечно, Стрельцов сложил два и два. Недоговорки в доме Софьи. То, как князь целенаправленно дал мне возможность побеседовать с его женой без свидетелей.
Конечно, он заслуживал объяснений.
Но как начать разговор?
«Кирилл, знаешь, я вовсе не Глаша. В смысле, Глаша, но не та…»
Бред.
«Помнишь, ты говорил, что заглянув на тот свет немудрено вернуться другим?..»
Тоже так себе.
Пока я перебирала в голове варианты признания один нелепее другого, разговор затих. Варенька задремала, убаюканная мерным покачиванием. И тогда Стрельцов наконец посмотрел на меня. Не мельком, не сквозь — а прямо, в глаза.
Я ждала увидеть холод. Или обиду. Или ту ледяную вежливость, за которой он прятался, когда злился.
Но в его взгляде была только усталость. И что-то еще — то ли вопрос, то ли просьба, которую он не мог произнести вслух.
«Почему не я?»
Или мне показалось.
Он отвел глаза первым.
Коляска подкатилась к крыльцу усадьбы. Кирилл не смотрел мне в глаза, когда помогал выйти. Я вздохнула поглубже, собираясь с духом. «Нам надо поговорить» — идиотская фраза с которой обычно начинаются громкие ссоры — но не успела.
— Гришин! — окликнул Стрельцов, выпуская мою руку и отворачиваясь. — Седлай Орлика, живо!
— Да, вашблагородь! — отозвался пристав. А
