Даже инициалов?
Потому что Савелий знал: если тетрадь найдут, она не должна никого выдать. Ни его поставщиков, ни покупателей, ни… тех, кто стоял выше. Только дураки да киношные злодеи доверяют все свои противозаконные планы бумаге или главному герою.
А вот с «долей» интереснее. Она появлялась регулярно — и вдруг исчезла. Почему?
Я вернулась к последним записям. Так и есть: уже год никакой «доли». Только плата за «сено» и «ящики» — словно он из компаньона превратился в простого подрядчика.
Его отстранили? Или схема изменилась?
Стрельцов упоминал ограбления обозов. Граната под ноги лошади…
Я передернулась, вспомнив металлический стук по лестнице омшаника.
Если Савелий был причастен к нападениям, то «доля» — это часть награбленного. А ее исчезновение означает, что грабежи прекратились. Или что его услуги в этой части больше не требовались.
Я развязала кошель. Узел поддался не сразу: слишком сильно я затянула его во флигеле. А может, просто слишком дрожали руки. Золото тускло блеснуло в свете свечи. Империалы. Только империалы, золотые монеты в десять отрубов каждая. На пятьсот отрубов всего. Я сгребла их обратно в кошель — монеты звякнули глухо, тяжело — и разложила на столе ассигнации. Бумага захрустела под пальцами, новенькая, почти не мятая.
Три тысячи отрубов. Большие деньги. Наверное, я могу с чистой совестью оставить их себе — ведь Савелий обкрадывал меня несколько лет и компенсацию с покойника не взыщешь.
Нет. С огромной вероятностью это — кровавые деньги.
Внезапный сквозняк качнул огонь. Тени метнулись по стенам. Я вскинула голову. Марья Алексеевна плотно притворила за собой дверь.
— Полкан! — не удержалась я.
Хотя сама виновата. Надо было хоть кочергой дверь заблокировать.
Полкан посмотрел на меня и вильнул хвостом. Раскаиваться в том, что впустил генеральшу, он не собирался.
— Что это, Глаша? — спросила Марья Алексеевна. Ее взгляд скользнул по разложенным на столе ассигнациям, задержался на кошеле.
— Кажется, это вещдок, — выдавила я.
— Что-что?
— Доказательство преступления. Это лежало в тайнике Савелия.
Я рассказала, как Полкан привел меня в ее комнату и показал место.
Генеральша, хмыкнув, перевела взгляд на пса. Тот застучал хвостом по полу, явно очень довольный собой.
Марья Алексеевна взяла тетрадь, поднесла поближе к свече. Прищурилась.
— Знала бы — очки бы с собой прихватила. Почерк Савелия?
— Да. Вы же сами помогали разбирать его документы.
Она кивнула. Не спрашивая разрешения, взвесила на руке кошель.
— И много тут?
— Без малого три тысячи отрубов.
Марья Алексеевна покачала головой.
— Немало. И что ты собираешься с этим делать?
— То, что должна: отдам исправнику, когда он вернется. Или попрошу Гришина передать.
Она помолчала, подкидывая на ладони кошелек. Золото звякнуло. Раз, другой.
— Глашенька, подумай. Подумай хорошенько.
— О чем тут думать? Это кровавые деньги. Доказательство преступления.
Она вернула кошель на стол, оперлась обеими ладонями на столешницу, склонившись надо мной. Свет снизу подчеркнул морщины на ее лице, сделав его непривычно жестким.
— Кровавые, говоришь? А в казенном хранилище отмоются? Или в судейских карманах святыми станут?
— Стрельцов — честн…
— Честный, — перебила она меня. — А еще он человек государев. Ты ему принесешь эти деньги. Что он должен будет сделать?
— Приобщить к…
— Именно. Приобщить как улику. Доказательство преступления. И будут они лежать, ждать суда… если до него дойдет. Может и не дойти, Савелий — мертв, судить некого.
Некого? А того, кто единственный теперь возит чай через наш уезд?
С другой стороны — то, что после серии нападений только один купец остался возить чай через наш уезд, — еще не доказательство. Везунчик. Так бывает.
В том-то и беда. Идеальное преступление — не то, которое ловко спрятано. А то, которое и преступлением-то не выглядит. Обозы грабили? Грабили. Но при чем тут почтенный купец, который сам страдал от разбойников? Конкуренты разорились и ушли с рынка? Ну так время тяжелое, дороги опасные, не каждый выдержит. А что он единственный выдержал — так на то и деловая хватка.
Ограбления — это грубо. Это оставляет следы, привлекает внимание исправника. А вот результат ограблений — монополия на рынке — выглядит совершенно невинно.
Однако все это — даже не косвенные доказательства. Цепочка совпадений, которую любой мало-мальски беспристрастный — или, наоборот, достаточно пристрастный — судья разорвет в клочья.
— За Савелием наверняка кто-то стоял. Позубастей и покрупнее. Если найдется возможность это доказать… — продолжила я не слишком уверенно.
— Наверняка кто-то стоял, — кивнула Марья Алексеевна. Выпрямившись, отошла к окну. — И как думаешь, есть у этого кого-то деньги, чтобы затягивать суды? — спросила она, глядя в темноту сада. — Как с твоим вводным листом — то одна бумажка потеряется, то другая. Год, пять, десять…
Я не выдержала, ругнулась.
— Ай-ай, Глашенька. — Она обернулась, и я заметила, как дрогнули уголки ее губ. — Крепкое словцо, конечно, душу облегчает, сама грешна. Да все же лучше им язык не марать. — Она вернулась к столу, побарабанила пальцами по стопке ассигнаций. — Хорошо. Граф наш — упрямец, каких поискать. Положим, доведет он дело до суда. И даже отправит на каторгу того… за Савелием стоящего. Думаешь, эти деньги семьям пострадавших отдадут?
Я медленно помотала головой.
— Правильно думаешь, — кивнула она. — Ладно если в казну уйдут, есть вероятность, что какому-нибудь благому делу послужат. Однако скорее всего прилипнут к карману какого-нибудь судейского чиновника.
Я вспомнила, как она рассказывала мне о жаловании мелких чиновников, на которое невозможно жить, только выживать. Ждать от людей честности в такой ситуации может только младенец. Нелидов, поняв, что к чему, уволился со службы и попросился ко мне, поступившись репутацией. Но много ли таких, как он?
— И все равно это неправильно. — Что-то внутри меня противилось самому очевидному решению.
— Глашенька, может, оно и неправильно. — Она опустилась на стул, и тот скрипнул под ее весом. — Только исправника перед таким выбором ставить тоже неправильно.
— Каким выбором? — не поняла я.
— Каким? — переспросила она. Помолчала, разглаживая складки на юбке, как будто сейчас не было ничего важнее этого. — Вот представь, нравится тебе барышня. Очень нравится.
Я залилась краской. Хорошо, что в свечном полумраке этого не заметно.
— Ты знаешь, как она бьется, чтобы вытащить хозяйство из долгов, которые от родителей остались. Как каждую змейку считает, как сама воду таскает, своими ручками. — Она подняла глаза на меня. — И вот эта барышня кладет тебе на стол целое состояние и говорит: забирай, это улика, так правильно.
Она помолчала, давая мне ответить. Треснула свеча. С улицы донесся смех парней.
— Я заберу, — выдавила я. — Потому что так правильно.
— О да, — кивнула она. — И каково тебе?
— Погано, —
