— Я не собираюсь извиняться, — возразила она, закутывая одеялом колени. — Я хочу спросить, считаешь ли ты, что родители Джулии имеют право запрещать ей брак с Уиллом по такой глупой… или какой-то другой причине.
Дэниел нахмурился и резко сказал:
— Это не мое и не твое дело.
— А я так не считаю, — настаивала она с неожиданной страстью. — Они любят друг друга, и ты сам говорил прошлой ночью; что преступление — разлучать любящих людей.
Его черные брови почти сошлись на переносице.
— Не смей мошенничать, Генриетта. Это было сказано неосознанно и в особый момент.
— И все-таки ты сказал это. И прекрасно сознавал, что говоришь. Я отказываюсь признавать, что лорд и леди Моррис имеют право разлучать Уилла и Джулию только потому, что ничего не знают о семье Уилла и вследствие этого считают его недостойным их дочери. У Джулии нет никаких перспектив, так как ее семья находится в изгнании. Что может она дать ему, кроме любви?
— Это не оправдывает твоего безрассудного, необоснованного вмешательства! Джулия еще несовершеннолетняя, и отец несет за нее ответственность… как я за тебя, помоги мне, Боже!
— Тебя, лорда Морриса и Уилла могут убить через несколько месяцев, — взволнованно сказала Генриетта. — Какой смысл придерживаться старых правил? Почему Уилл и Джулия должны пожертвовать своим счастьем в угоду какому-то древнему обычаю, когда страна уже развалилась на части?
Генриетта уже не была похожа на покорного ребенка, которого бранят. Глаза ее горели негодованием, голос звучал убежденно, спина выпрямилась. Теперь она стояла в постели на коленях.
— Я понимаю, что поставила тебя в неприятное положение, Дэниел, и потому искренне прошу прощения. Это было необдуманное решение. Но я не могу оставаться в стороне и наблюдать, как Уилл и Джулия страдают из-за какой-то нелепости, хотя для отчаяния есть много других причин. Кто может сказать, где все мы будем через полгода?
Дэниел не сумел найти удовлетворительного ответа на этот вопрос. Он снял халат и погасил свечу.
— На сегодня с меня хватит. Ложись и засыпай. Одному Богу известно, что я завтра скажу лорду Моррису.
— Я же предупреждала, что ты не должен обнимать меня, — заявила Генриетта, укладываясь в постель и натягивая одеяло на нос.
— Ммм, — промычал Дэниел, предпочитая не спорить на эту тему.
Он проснулся первым и, приподнявшись на локте, посмотрел на лицо спящей жены. Волосы Генриетты выбились из-под чепчика, сверкая золотом под первым лучом солнца. Мягкий изгиб губ, румянец на щеках, задорно вздернутый носик — близкое, родное лицо. Обычно он наклонялся и целовал ее тонкие с прожилками веки, тогда золотистые полумесяцы ресниц поднимались и на него с сонным удивлением смотрели большие карие глаза, в которых постепенно появлялось понимание, что наступил новый день. Генриетта обвивала руками его шею, притягивая к себе для первого поцелуя, и он наслаждался теплом и ароматом ее кожи, податливостью зовущего тела, озорным смехом, которым она приветствовала его, когда он откликался на ее приглашение.
Такая любовь — Божий дар, подумал Дэниел, несмотря на то что его жена была самым непредсказуемым созданием, с которым ему когда-либо приходилось иметь дело. Он надеялся, что Генриетта со временем избавится от своих беспокойных порывов. Но они, по-видимому, были частью ее натуры. Однако радость, которую она дарила ему, затмевала порой возникающее раздражение.
Дэниел подумал об Уилле и Джулии. Они так молоды и стоят на пороге жизни — жизни, которая, как заметила Генриетта, может вскоре оборваться. Это касается и его, но он испытал много радости в жизни, его любили две женщины, которые делили с ним постель, и Господь наградил его детьми.
Дэниел допускал вероятность гибели на поле битвы, но можно было умереть и от чумы или оспы, сломать ногу или простудиться. Такая опасность подстерегает любого. Однако преходящий характер существования легче принять, если испытал прелести зрелой жизни, Генриетта говорила об этом прошлой ночью, обосновывая свои действия. «Были ли они такими уж сомнительными, — не в первый раз подумал Дэниел, — и тем более сейчас!» Усмехнувшись, он вылез из постели, вздрагивая от утреннего холода.
— Ты так рано встаешь? — спросила Генриетта, глядя на него поверх одеяла и сонно моргая. Отсутствие утреннего поцелуя свидетельствовало о том, что ночь не принесла прощения.
— Мне надо уладить одно из самых неприятных дел, или ты забыла? — сказал Дэниел, стараясь ничем не выдать свои недавние размышления. Он наклонился, чтобы разжечь в камине огонь. — Ты также должна принять в этом участие, поэтому, полагаю, тебе следует встать как можно быстрее.
Генриетта села в постели.
— Как долго ты будешь злиться?
— Не знаю. Это чувство не поддается контролю. А сейчас вставай и принеси мне воду для бритья.
Генриетта накинула халат и босиком пошла на кухню, где Хильда уже разжигала плиту.
— Сэру Дэниелу нужна вода для бритья, — сказала Генриетта служанке. — Не могли бы вы принести ее наверх? Я хочу взглянуть, как там Нэн.
Нэн и Лиззи уже проснулись.
— Могу я сегодня встать? — спросила Нэн.
Генриетта покачала головой, наклоняясь, чтобы поцеловать обеих девочек.
— Нет, Нэн, ты должна отлежаться после лихорадки, иначе она может возобновиться.
— Лучше лежать в постели, чем разучивать псалмы, — проворчала Лиззи. — Как холодно, Гэрри. Огонь совсем погас.
— Я скажу Хильде, чтобы она разожгла его, когда принесет папе воду для бритья, — пообещала Генриетта. — Оставайтесь пока в постели.
Она вернулась в спальню и обратилась к мужу, стоящему к ней спиной:
— Кажется, Нэн уже гораздо лучше, но я сказала, чтобы она сегодня еще полежала в постели.
Дэниел стер с лица мыльную пену влажным полотенцем.
— Я сейчас загляну к ним. Боюсь, сегодня госпожа Кирстон должна будет воздержаться от посещения церкви, так как ей придется весь день заниматься детьми. Одевайся поскорее и спускайся вниз. У тебя есть дела.
Генриетта удивленно приподняла брови. Что он имеет в виду? Однако по его виду чувствовалось, что он не склонен отвечать на вопросы. Вероятно, Дэниел сам все расскажет в более подходящий момент.
Она оделась с особой тщательностью, выбрав скромное платье бледно-голубого цвета с белым батистовым шейным платком в качестве украшения, заплела волосы в косу и скрутила ее узлом на затылке. Несколько пушистых завитков на лбу не хотели приглаживаться, несмотря на все ее старания. Тем не менее ее внешний вид был весьма скромным и непритязательным, как у всех пуритан, направляющихся в церковь. Лицо молодой женщины приняло выражение, соответствующее одежде, когда она спустилась в столовую.
