– Молодец, Готлиб, – восхищённо вздохнул Пантелеус. – Совершенно нечего добавить.
– А ты, Пинта, – обратился я к мальчику, – откуда ты знаешь древние знаки? И вообще, кто ты такой?
– Всё просто, мистер Том. Не знаю, зачем и куда – мои родители плыли на корабле. Корабль шёл, наверное, в Индию. Турки напали и захватили корабль. Кто уцелел – тех продали на рынке. А меня, тогда совсем ещё маленького, определили в янычары, в “новое войско”. Я сумел не забыть свой язык и усвоить турецкий. Мне нравилось говорить об одном и том же по-разному. Ещё я дружил с маленьким янычаром, слова которого были совсем ни на что не похожи. Из любопытства я выучил и их. А не так давно встретил в порту компанию людей, разговор которых вдруг мне оказался понятен. Дальше – опять просто. Их главный выкупил меня у моего ясаула, так, что я сохранил и эсам – билет для получения жалованья, и одежду. Ну а остальное вы знаете.
– И ты не помнишь своей фамилии и то, кем были твои родители?
– Раньше помнил. Теперь уже нет. В этом и смысл турецкого “нового войска”.
– Ладно, это пока отложим. А знаки?
– Был в порту сумасшедший старик. Называл себя “франкмасоном”. Или “вольным каменщиком”. У него были странные книги, с загадками и ритуалами. Написаны от руки, на английском. Я приносил ему рыбу и, пока он её готовил и ел, я мог их читать. И то, что успел прочитать – всё запомнил.
– И тебе показалось, что знак, который проступил со дна колодца, ты уже видел?
– Да, видел! Потому и тревожусь. Очень хочется вспомнить.
Ожидание было мучительным. Когда же, когда можно будет подняться наверх, – и именно в полдень?
Томиться пришлось недолго.
Мы вычерпали из колодца почти всю воду, и расторопные, снующие по гребню стены, как матросы по вантам, янычары взялись его наполнять. Со стены выдвинулся и навис над нами широкий коробчатый жёлоб. Едва слышно донёсся до нас стук дерева – должно быть, бочки с водой – и вдруг, слетая с края жёлоба, выгнувшись длинной, хрустальной струёй, хлынул поток. Хлынул – и упал точно в середину колодца. Облако тончайшей водяной пыли поднялось вверх, заполняя изморосью квадратное пространство двора, и вдруг весь он пронизался кусочками радуг. Волшебные цветные полоски переплетались, дрожали, висели в сумраке двора, спускаясь сверху причудливыми слоями. Небывалая, чарующая картина. Вся моя команда высыпала во двор и замерла. Грубые, приученные к тяжкому труду и не приученные видеть красоту матросы стояли, онемев, задрав кверху головы. Шелестел и искрился временный водопад. Шелестело частое наше дыхание. Сказка.
– Нигде на свете подобного нет, уважаемый Том! – перевёл Пинта долетевший со стены выкрик.
Хумим-паша? Он. Слетела вниз лестница. Я оглянулся на Пантелеуса, Пинту. Полезли наверх. Но вали здесь уже не было. Стоял, улыбаясь во весь рот, Корвин, рядом – шахматный столик. Мы обнялись.
– Я упросил вали, он позволил поиграть с тобой в шахматы, Том, – радостно сообщил он. – Вали упрямился, предлагал играть с ним, но я заявил, что с ним я всегда проигрываю. Он сделался довольный, и разрешил!
Разговаривать было опасно. Рядом стоял с безучастным лицом старичок, моргал слепенькими глазками, но слушал, хитрая лиса, слушал! Конечно же, тарджуман.
Мы сели, скрестив ноги, за низкий столик, разобрали фигуры. Сделав пару ходов, я мигнул Пантелеусу. Он задумался, потом, улыбнувшись, сказал что-то Пинте. Тот подкрался к старичку, отвесил дюжину поклонов и стал читать ему какие-то стихи на турецком. Мы молчали, и тарджуман терпел, делал вид, что ему приятно. Корвин принялся тихо, задумчиво напевать. Известная песенка —
Моя Бэсси у воротТихо плачет, меня ждёт.Ой-ля, ой-ля-ля,Моя Бэсси меня ждёт…
Я делал ходы, подтягивал, так же тихо, задумчиво. Но вот, когда старик стал важно поправлять какую-то Пинтову строчку, Корвин спел:
Ночью подойди к стене,В ней откроется окно.Ой-ля, ой ля-ля,Мне советуют бежать…
Вот так. Понятного мало, но главное я ухватил.
Вдруг Пантелеус тронул меня за плечо.
– Разомни косточки, – сказал он, показав взглядом на край стены.
Я встал, потянулся. Подошёл к краю. Солнце в зените. Дно колодца – дрожащее зеркало. Действительно, знак. Ошибиться нельзя, отчётливый контур. Пришёл янычар, жестом показал, что Корвину пора возвращаться. Поспешив закончить партию, мы вернулись во дворик. Здесь, быстро уединившись, мы повернулись друг к другу. Выкрикнули одновременно:
– Яйцо!
– Яйцо с чертой!
– Разрезанное яйцо!
Сомнений быть не могло. Мы видели одно и то же: овал, рассечённый посередине плавным зигзагом. Один конец овала заострён, как носик яйца, второй – круглый. Подошедший Готлиб озадаченно смотрел на нас, как на сумасшедших.
– Знак Кара-Тун, – взволнованно произнёс Пинта.
– Каратун? И что это значит?
– Знак, говорящий, что рядом есть тайная дверь, или люк, или подземный ход. Одним концом он показывает – в какой стороне находится дверь или ход. Я читал, что сегодня спорят, какой конец является указателем. Одни владельцы древних рукописей считают, что острый, или “направление птичьего клюва”. Другие – что круглый, или “направление летящей капли”.
– В нашем случае острая половинка обращена в сторону ворот и чуточку вбок, – торопливо сказал я. – Там комната караульных, там можно поискать. А вот другая – в сторону новой стены, которой перегородили дворик лет сто или двести назад. В этом случае тайная дверь от нас отсечена. Что будем делать?
– Надеяться на “клюв”, – сказал, поглаживая кота, Пантелеус. – Осмотрим комнату, что другое-то остаётся?
Колодец был полон свежей воды. Матросы пили, ополаскивали лица и шеи, стирали рубахи. Мы бросились в комнату караульных, вышвырнули из неё ковры, одеяла, сняли и вынесли тяжёлые каменные скамьи. Вымели пыль. Ничего. Хоть здесь и полумрак, но точно – совсем ничего. Каморка шагов пять на восемь. Две неглубокие вертикальные ниши – в них упирались изголовья каменных плит – лежаков. Зажгли свечу, принялись тщательно осматривать стены, пол, потолок. Ни-че-го. Стучали, вслушивались, ковыряли ножами щели между камней. Пусто.
– Подождите, – сказал Готлиб. – Если есть ход, то где он должен быть расположен? Эта стена отделяет каморку от проёма ворот. Можете обойти и посмотреть на неё с другой стороны. Обычная стена. Вот эта – обращена внутрь, во дворик, а та – во внешнее пространство, что за воротами. А вот за этой, – он показал на ниши, – неизвестно что. В эту сторону на сотни ярдов – камень и камень. Если и есть ход – он только в ней.
Поднесли к нишам свечу, ещё раз, дюйм за дюймом осмотрели, ощупали. Пусто. Сели, вытерли потные лица. В глаза друг другу старались не глядеть. Тысячу лет здесь этот Кара-Тун. За это время сто раз могли разрушить старые стены и возвести новые. Проклятый, коварный дворец Аббасидов.
