— Так вы хоть поняли, что попали в метеоритную воронку? — радостно улыбаясь, спросил Ильин. — Я ведь испугался было, что вы каким-то другим способом сюда угодили — тогда бы моей гипотезе грош цена.
— Нет, признаться, не думал об этом. Я вообще долго понять не мог, что стряслось. Пока в рабство не попал… Но об этом после расскажу. Продолжите, ради бога, о ваших умозаключениях. И объясните мне, почему я тонул в море, а оказался далеко на суше. При чем здесь метеориты?
Виктор рассказал, каким образом вывел формулу пятидесятисемилетнего цикла, о тех выводах, которые сделал на ее основании, как принялся искать мигрантов… Что же касается странного поведения Каспия, тут, заверил он, никакой мистики нет — за девять веков его уровень значительно поднялся. Именно этим некоторые историки объясняли в его, Ильина, время упадок, а затем и полное исчезновение хазарских городов, находившихся в прибрежной зоне. Свои выкладки он заключил на оптимистической ноте:
— Так что вам, почтеннейший Варфоломей Михайлович, очень повезло с этим подъемом вод — иначе вы оказались бы на глубине нескольких метров и, чего доброго, захлебнуться могли.
— Может быть, так проще было бы, — нахмурясь, сказал Воздвиженский. За те годы, что я в ярме ходил, сотни раз смерть призывал…
Ильин не перебивал. Старику, видно, нелегко было возвращаться к тяжелым воспоминаниям — он долго вздыхал, откашливался. Наконец, снова заговорил:
— Я пошел вдоль берега в ту сторону, откуда приплыл на бударке. Местность там пустынная, единственная примета — полуразрушенная башня из сырцового кирпича неподалеку от того кратера, в который судьбе было угодно меня ввергнуть. И вот, несмотря на эту открытость — верст на десять видно в любую сторону — я не примечаю знакомого калмыцкого хотона, из которого отправлялся. Прошел час, другой — ничего нет, безлюдье. Наконец, заметил какие-то не то кибитки, не то юрты, раньше их тоже тут не было. Подхожу детишки чумазые копошатся, бабы-азиатки. Не успел нескольких шагов по этому хотону сделать — я-то за калмыцкое селение эти кибитки посчитал, — что-то меня по шее ожгло, и я наземь полетел. Вскинул руки — а это, оказывается, волосяной аркан у меня на горле захлестнули. Подбегают ко мне какие-то грязные оборванцы, я им: вы что, шельмы, по закону ответите, я полицеймейстеру пожалуюсь. Вижу: не понимают. Потащили меня в какое-то грязное стойло. А на следующий день в город повезли и на базаре какому-то жирному негодяю продали. Я чуть с ума не сошел — ничего понять не мог, что происходит. Только когда в доме того борова — хазарина, как потом выяснилось, — нескольких русичей-рабов увидел, кое-как уразумел, куда и главное — когда попал…
Воздвиженский замолчал и внимательно посмотрел на Ильина.
— Знаете что, Виктор Михайлович, вы ведь спать хотите. Заметил я, как вы глаза кулаком терли. Признавайтесь.
— То, что вы говорите, настолько интересно…
— Не увиливайте! Сейчас же доедайте рыбу… Погодите, я вам вина налью, у меня есть кувшинчик заветный.
— Только вместе с вами, Варфоломей Михайлович.
— Ну что ж, по такому случаю, извольте…
Они чокнулись глиняными кружками. Ильин с наслаждением пил густой терпко-сладкий напиток.
— Ого, что за сорт?
— Для причастия держу, — подмигнул схимник. — Вот и вы причастились… А теперь спать.
Вино и впрямь оказало магическое действие на Ильина. Почти двое суток он постоянно ощущал внутри себя угрожающее гудение натянутой струны, грозившей вот-вот порваться… Теперь это дрожание исчезло, на душе было тепло и пусто. Виктор освобожденно вытянулся на соломе и провалился в небытие.
III
— Вольно было нам витийствовать: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…», — с горькой усмешкой говорил Воздвиженский. — Когда сам попадаешь в мясорубку истории, совсем иначе начинаешь думать.
— Я вот из спокойной, даже однообразной эпохи сюда угодил, — отозвался Ильин. — Вся жизнь, с раннего детства до зрелости прошла в условиях стабильности, недвижимости… Сколько раз говорил себе: ну когда же что-нибудь произойдет? Я прямо-таки жаждал перемен, и тогда эти строки Тютчева готов был на знамени своем написать. А теперь как о потерянном рае вспоминаю…
Они сидели на берегу Днепра возле ладьи и сортировали улов: в одну сторону откладывали осетров и стерлядей, в другую — щук, лещей, жерехов. Из красной рыбы монахи обычно приготовляли тельное и пироги, остальная рыба шла на уху.
Ильин сам вызвался идти со схимником, когда тот чуть свет направился к выходу из пещеры. Подняв голову со своего соломенного ложа, Виктор сказал:
— А я уже выспался. Доброе утро.
— Доброе утро. Хочу немного рыбки поймать, пока братия спит. Не возражаете, если вашей ладьей воспользуюсь?
— Ради бога. Но где же снасти? Я бы тоже с удовольствием порыбачил.
— Тогда идемте.
Спустившись к кромке воды, Воздвиженский внимательно осмотрел окрестности. Все еще спало. Лишь редкие птахи пробовали голоса, готовясь к утреннему концерту.
Убедившись, что никого нет вокруг, схимник вскинул ладонь. В ту же секунду Днепр словно хлыстом стегнуло — узкая полоса вскипевшей пены протянулась на добрую сотню метров от берега и тут же исчезла. А вскоре на поверхности стали появляться слабо трепещущие рыбины.
— Недурно, — одобрил Ильин. — А я как-то и не догадался, что можно таким способом кормиться.
— В молодые годы и охотился, — сказал Воздвиженский. — Особенно по гусям любил…
— Послушайте, Варфоломей Михайлович, а когда вы обнаружили у себя сверхъестественные способности?
— К сожалению, далеко не сразу. Вернее, я быстро заметил: что-то не так, но сам испугался и только много позднее научился управлять своей неведомо откуда свалившейся силой… Ну что, давайте поплывем, соберем улов?..
Пока они вылавливали оглушенную рыбу, снова завязался разговор о минувших днях. Сегодня Воздвиженский говорил с большей охотой — он, видимо, смирился с мыслью о том, что такое возвращение к прошлому просто необходимо…
— Вы-то увидели только один эпизод исторической драмы, мой молодой друг, — грустно произнес старик. — Хотя убийство Бориса — это, конечно, не рядовое событие… Я же, представьте себе, наблюдал всю эпоху перелома от демократических порядков и соответствующей им культуры к деспотизму и его ближайшему спутнику — новой религии…
— Так вы что, только наружно исповедуете христианство? — изумился Ильин.
— Я давно стал задумываться о причинах успехов христианства и ислама, ответил Воздвиженский. — И понял: везде, где возникало противоречие между стремлением военной касты к личной власти и желанием народа отстоять древние вольности, со временем утверждались религии, предлагавшие в качестве модели мироздания жесткую иерархию, подчиненную единой силе, обладающей исключительным правом карать и миловать. Но об этом позднее… Сейчас расскажу вам, что было после того, как я освоился в доме хазарина Самуила.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
