— Живей! Живей! — закричали в толпе.
— Малый ход! — приказал капитан. — Так держать! Сходни!
Два человека прыгнули на борт как раз в тот момент, когда отдали второй канат и судорожный рывок машины оттолкнул нос парохода от причала. С палубы и берега полетели последние прощальные слова, замелькали носовые платки, и огромный корабль, вспенивая воду, отошел от пристани и величественно поплыл по спокойной бухте.
Так началось наше двухнедельное плавание. Пассажиры стали разбредаться в поисках своих кают и багажа, а хлопанье пробок в салоне показывало, что кое-кто из расстроенных путешественников пытался искусственным путем заглушить боль разлуки. Я бегло осмотрел палубу, чтобы составить себе представление о своих спутниках. Все это была самая заурядная публика, какую чаще всего встречаешь на пароходах. Я не увидел ни одной примечательной физиономии. Говорю это как знаток, ибо лица — моя специальность. Заметив оригинальное лицо, я мысленно набрасываюсь на него, как ботаник на цветок, и уношу с собой, чтобы в свободное время не спеша проанализировать полученные впечатления, классифицировать их и поместить под соответствующим ярлыком в моем маленьком антропологическом музее. На этот раз ни одного лица, достойного внимания: человек двадцать молодых американцев, направляющихся в Европу, несколько почтенных пожилых супружеских пар, представлявших собой резкий контраст молодежи, два-три священнослужителя, дельцы, молодые дамы, коммивояжеры, английские аристократы — разношерстная публика, характерная для океанского парохода.
Я отвернулся от них и стал всматриваться в уплывающие берега Америки; тут меня охватили воспоминания, и я почувствовал прилив нежности к усыновившей меня стране. На одном конце палубы лежала куча чемоданов и другого багажа, который еще не успели спустить в трюм. Испытывая обычную жажду одиночества, я обогнул эту груду, уселся у самого борта на бухте троса и погрузился в меланхолические мечты.
Меня вывел из задумчивости чей-то шепот.
— Вот укромное местечко, — произнес голос позади меня. — Садись, и мы спокойно потолкуем.
Заглянув в щель между огромными сундуками, я увидел, что по другую сторону груды багажа остановились те самые люди, которые прыгнули на пароход в последнюю минуту. Они не заметили меня, так как я притаился в тени ящиков. Говоривший был высокий, очень худой человек с иссиня-черной бородой и бесцветным лицом. Меня поразили его нервные движения и возбужденный вид. Его товарищ, низенький, полный человечек, казался деловитым и решительным; во рту у него торчала сигара, а на руке висело легкое, широкое пальто. Оба они беспокойно озирались по сторонам, как бы желая убедиться, что поблизости нет ни души.
— Место вполне подходящее, — отозвался низенький.
Они сели на какой-то тюк спиной ко мне, и я невольно оказался в неприятной роли человека, подслушивающего чужой разговор.
— Ну, Мюллер, — заговорил высокий, — мы все же протащили это на пароход.
— Да, — согласился тот, кого назвали Мюллером. — Все обошлось благополучно.
— Чуть-чуть не сорвалось.
— Не говори, чуть не засыпались, Фленниген.
— Дело было бы дрянь, если б мы опоздали на пароход.
— Еще бы! Рухнули бы все наши планы.
— Все полетело бы к черту, — подтвердил маленький человечек и несколько раз подряд яростно затянулся сигарой.
— Он у меня тут, — снова заговорил Мюллер.
— Дай-ка я взгляну.
— А вдруг кто-нибудь подглядывает?
— Нет, почти все ушли вниз.
— Надо быть начеку, ведь мы так много поставили на карту, — заметил Мюллер, развертывая пальто, висевшее у него на руке. Он извлек из-под пальто какой-то черный предмет и опустил его на палубу. Взглянув на эту вещь, я вскочил на ноги с восклицанием ужаса. К счастью, собеседники были так поглощены своим делом, что не заметили меня. Стоило им только повернуть голову, и они увидели бы в просвете между чемоданами мое бледное лицо.
С самого начала этого разговора мною овладело тяжелое предчувствие. Оно полностью подтвердилось, когда я рассмотрел черный предмет. Это был квадратный ящичек объемом примерно в кубический фут, сделанный из темного дерева и обитый медью. Он напоминал футляр для пистолетов, только был гораздо выше. Но мое внимание привлекло какое-то необычное приспособление на ящике. Оно наводило на мысль о пистолете; это было нечто вроде курка с прикрепленной к нему бечевкой. Рядом с курком в крышке виднелось маленькое квадратное отверстие.
Высокий человек — Фленниген, как его назвал собеседник, — припал глазом к отверстию и несколько минут с крайне озабоченным видом пристально рассматривал что-то внутри ящичка.
— По-моему, все в порядке, — сказал он наконец.
— Я старался его не трясти, — ответил товарищ.
— С такими деликатными вещами и обращаться нужно деликатно… Всыпь-ка туда что нужно, Мюллер.
Маленький человек порылся у себя в кармане и достал небольшой бумажный пакетик. Развернув его, он вытряхнул на ладонь с полгорсти белесого зернистого вещества и всыпал в ящик через отверстие в крышке. Послышалось какое-то странное постукивание, и собеседники удовлетворенно заулыбались.
— Ничего плохого не случилось, — сказал Фленниген.
— Все в полном порядке, — откликнулся его товарищ.
— Шш! Сюда кто-то идет. Снеси ящик к нам в каюту. Как бы нас не заподозрили! А то еще кто-нибудь начнет вертеть его в руках да случайно нажмет на курок.
— Ну да, кто бы ни нажал, получится одно и то же, — заявил Мюллер.
— Вздумай кто-нибудь нажать на курок — он будет чертовски огорошен! — с каким-то зловещим смехом произнес высокий. — Посмотрел бы я на его физиономию! Я считаю, штучка здорово сделана!
— Куда уж лучше, — согласился Мюллер. — Мне говорили, ты сам все придумал. Это верно?
— Да, и пружину, и скользящий затвор.
— Недурно бы взять патент на твое изобретение.
Они вновь рассмеялись холодным, резким смехом, подняли окованный медью ящичек и спрятали его под широким пальто Мюллера.
— Идем вниз и поставим его в каюту, — сказал Фленниген. — Все равно до вечера он нам не понадобится, а там будет в сохранности.
Мюллер согласился. Взявшись под руку, они прошли вдоль палубы и скрылись в люке, унося с собой таинственный ящичек. Последнее, что я слышал, был наказ Фленнигена нести его как можно осторожнее и не стукнуть о борт.
Не могу сейчас сказать, долго ли я еще просидел на бухте троса. То, что я услышал, нагнало на меня ужас, а тут еще меня стало мутить — начиналась морская болезнь.
Обычная для Атлантического океана качка уже сказывалась и на пароходе и на пассажирах. Я совсем обессилел и душой и телом и впал в полное оцепенение, из которого меня вывел голос нашего милейшего боцмана.
