Обычная для Атлантического океана качка уже сказывалась и на пароходе и на пассажирах. Я совсем обессилел и душой и телом и впал в полное оцепенение, из которого меня вывел голос нашего милейшего боцмана.
— Будьте добры, сэр, — сказал он, — мы хотим убрать с палубы весь этот хлам.
Его добродушно-грубоватые манеры и румяное, здоровое лицо показались мне в тот момент просто оскорбительными. Если бы я обладал достаточным мужеством и хорошими мускулами, я ударил бы его. Но я смог только бросить на честного моряка уничтожающий взгляд, чем немало его удивил, а затем отошел к другому борту. Одиночество — вот что требовалось мне, одиночество, чтобы поразмыслить над чудовищным преступлением, которое замышлялось на моих глазах. Одна из спасательных шлюпок оказалась приспущенной со шлюп-балок и висела довольно низко над палубой. Меня осенила счастливая мысль. Я вскарабкался на борт, забрался в пустую шлюпку и улегся на дне. Надо мной расстилалось голубое небо, иногда в поле моего зрения попадала раскачивающаяся бизань-мачта. Наконец-то я остался наедине со своей морской болезнью и своими мыслями.
Я попытался припомнить подслушанный мною страшный разговор. Может быть, он имел совсем не тот смысл, какой я в него вкладываю? Рассудок говорил мне, что иного смысла быть не могло. Я проанализировал различные факты, из которых складывалась цепь улик, и убеждал себя, что они ничего не доказывают. Но нет, все звенья цепи были на месте. Прежде всего тот странный способ, каким эти двое попали на пароход, избежав осмотра багажа в таможне. Сама фамилия «Фленниген» напоминала о фениях[41], в то время как имя «Мюллер» наводило на мысль о нигилизме и политических убийствах. Затем таинственное поведение обоих, фраза о том, что все их планы рухнули бы, если бы они опоздали на пароход, их опасения быть замеченными; наконец, последнее, пожалуй, самое веское доказательство — маленький квадратный ящик с курком и мрачная шутка об удивлении человека, который случайно нажал бы его. Разве не ясно, что передо мной были отчаянные заговорщики, быть может, члены какой-нибудь политической организации, и что они собираются совершить чудовищное жертвоприношение, не пощадив ни себя, ни пассажиров, ни пароход? Белесые зерна, которые один из них высыпал в ящик, были либо детонатором, либо заменяли запальный шнур. Я отчетливо расслышал странный звук в ящике — возможно, его издавал какой-то тонкий механизм. Но чтó они имели в виду, говоря о сегодняшнем вечере? Неужели они намереваются осуществить свой ужасный замысел в первый же вечер нашего путешествия? При этой мысли меня пробрала холодная дрожь, и на время я забыл о морской болезни.
Я уже говорил, что я трус. К тому же мне недостает и гражданского мужества. Редко два подобных недостатка соединяются в одном человеке. Я знал немало людей, которые боялись боли, но при этом отличались мужеством и независимым образом мыслей. К сожалению, за долгие годы спокойной одинокой жизни у меня выработался болезненный страх перед всяким решительным поступком, боязнь привлечь к себе внимание, и, как ни странно, этот страх даже пересиливал во мне инстинкт самосохранения. Обыкновенный человек, оказавшись в моем положении, немедленно пошел бы к капитану, рассказал бы ему о своих опасениях и передал бы дело на его усмотрение. Но я, с моим характером, думал об этом с содроганием. Одна мысль о том, что на мне сосредоточится всеобщее внимание, что меня станет допрашивать незнакомый человек, что я должен буду выступить доносчиком в очной ставке с двумя отчаянными заговорщиками, — одна мысль об этом казалась мне ужасной. А вдруг выяснится, что я ошибаюсь? В каком положении я окажусь, если будет доказана беспочвенность моих обвинений? Нет, я должен выждать; я буду внимательно наблюдать за двумя головорезами, неотступно следить за каждым их шагом. Все, что угодно, только бы не сесть в галошу.
Вдруг мне пришло в голову, что, возможно, в этот самый момент заговорщики предпринимают какие-нибудь новые шаги. Нервное возбуждение даже предотвратило очередной приступ морской болезни, и я смог встать и выбраться из шлюпки. Пошатываясь, я побрел по палубе, намереваясь спуститься в салон и выяснить, чем занимаются мои утренние знакомцы. Едва я взялся за поручни трапа, как, к моему изумлению, кто-то дружески хлопнул меня по спине, так что я чуть было не спустился вниз с несколько большей поспешностью, чем позволяло мое достоинство.
— Это ты, Хеммонд? — раздался голос, показавшийся мне знакомым.
— Боже мой! — воскликнул я, обернувшись. — Дик Мертон! Здравствуй, старина!
Эта встреча была счастливой случайностью. Именно такой человек, как Дик, и нужен был мне — добродушный, умный, решительный. Я мог смело рассказать ему обо всем и рассчитывать, что он со свойственным ему здравым смыслом подскажет, как поступить. Еще в ту пору, когда я учился во втором классе в Гарроу, Дик был моим постоянным советчиком и защитником.
Он сразу заметил, что со мной творится что-то неладное.
— Что с тобой, Хеммонд? — добродушно осведомился он. — Ты бледен, как полотно. Морская болезнь, а?
— Не только это, — ответил я. — Давай пройдемся, Дик, я хочу поговорить с тобой! Дай мне руку.
Опираясь на сильную руку Дика, я заковылял рядом с ним, но не сразу решился заговорить.
— Хочешь сигару? — предложил он, прерывая молчание.
— Нет, спасибо, — ответил я. — Дик, сегодня вечером нас уже не будет в живых.
— Но это еще не значит, что ты должен сейчас отказываться от сигары, — спокойно заметил Дик, пристально взглянув на меня из-под своих лохматых бровей. Без сомнения, он подумал, что я не совсем в своем уме.
— Тут нет ничего смешного, Дик, — продолжал я. — Уверяю тебя, я говорю совершенно серьезно. Мне стало известно о чудовищном заговоре, цель которого — уничтожить наш пароход и всех пассажиров.
И я в строгой последовательности развернул перед ним цепь собранных мною доказательств.
— Ну, Дик, — сказал я в заключение, — что ты теперь думаешь, а главное, что я, по-твоему, должен делать?
К моему удивлению, он от души расхохотался.
— Если бы я услышал это от кого-нибудь другого, а не от тебя, — заявил он, — то, может быть, испугался бы. Ты, Хеммонд, всегда попадал пальцем в небо. У тебя опять проявляется твоя старая склонность. Помнишь, как ты клялся в школе, что видел в вестибюле призрак, а потом оказалось, что это было твое собственное отражение в зеркале? Кому это понадобится уничтожать пароход? — продолжал он. — Крупных политических тузов на борту нет, наоборот, большинство пассажиров — простые американцы. Вдобавок в наш трезвый девятнадцатый век даже самые закоренелые преступники избегают жертвовать своей жизнью. Без сомнения, ты не понял их и принял за адскую машину фотоаппарат или какую-нибудь другую безобидную вещь.
