этот неразумный молодой человек владеет, скажем так, полулегально.
— Именно поэтому мы и имеем…
— Имеете вы право лишь умолкнуть и выслушать вердикт Священного суда Совета! — рявкнул священник на ворожей и тут же добавил более мягким тоном. — Дамы, не будем пугать гражданских и усложнять и без того щекотливую ситуацию. Наша война — наше дело, вы же впутали в свои игры слишком большое число обывателей, среди которых большая часть — православные христиане, то есть моя паства. Именно поэтому Совет считает своим долгом вмешаться в судьбу этого молодого человека.
Вперед вышла Пелагея. Она уже не источала флюиды ненависти и говорила вполне спокойно.
— Отец Евгений, мы чтим Канон, за его черту не заступали…
— Еще не заступали… Но лишить этого человека жизни, — и священник указал на меня, — Совет вам позволить не может.
— Мы знаем Канон, дьяк, — прорычала Радмила. — А ты знаешь, что мы имеем право забрать то, что принадлежит нам. А он, коли взялся за чужое, должен понесть за то ответ.
Радмила, кстати, выглядела куда несдержаннее своей дочери. Если не знать всех хитросплетений их семьи, можно было решить, что старшая из них как раз Пелагея — она и выглядела старше, и вела себя сдержаннее, и говорила рассудительней.
— Канон — он ведь что дышло, — улыбнулся им священник, — как повернул, так и вышло, верно?
— Ты о чем? — Пелагею, судя по всему, начал раздражать этот разговор.
— Вот вам решение Совета по этому вопросу, — и священник, которого Пелагея назвала отцом Евгением, протянул ворожее какой-то свиток. Та взяла его, разорвала длинным ногтем сургучную печать с каким-то странным гербом, развернула и принялась изучать.
— Год? — она перестала сдерживать свои эмоции. — Вы даете этому олуху год⁈
— Да, — кивнул священник. — По Канону вы обязаны вызвать его на дуэль, коль сила его признала.
— Не признала она его! — заверещала на священника Пелагея.
— Да неужели⁈ — воскликнул священник, улыбнулся сквозь свою жиденькую бородку и медленно повернулся ко мне.
— А ну-ка, Григорий, заголяй руку!
— Что? — не понял я, продолжая держать руку согнутой в локте, чтобы хоть как-то остановить сильнейшее артериальное кровотечение, которое сам же и вызвал.
— Да не бойся ты… — и священник с этими словами резко схватил меня за руку, насильно разогнул ее и разорвал у локтевого сгиба рукав там, откуда еще минуту назад во все стороны хлестала кровища. — Ну, и что вы теперь скажете?
Все посмотрели на мою окровавленную руку. Я, в принципе, очень рассчитывал именно на такой результат, но в силу врожденного скептицизма опасался, что дважды такой номер не прокатит. Ан нет, прокатило. Рука была окровавлена, но абсолютно цела, ни единого пореза или шрама на ней не оказалось.
— И тут два варианта, — пояснил отец Евгений. — Либо это божий промысел, либо юноша все же подцепил вашу заразу.
— Ничего это не значит! — попыталась огрызнуться Пелагея, но отец Евгений ее вновь перебил.
— Дамы, я уверен, что мы сегодня найдем компромисс. Ни Синод, ни Совет не желают конфронтации с ворожеями. По Канону вы действительно в своем праве, это факт. Но и Григорий Горин не виновен в том, что его выбрали в наследники силы. О вашем мире он до этого ни сном, ни духом не ведал, а стало быть, и нести ответственность за свои действия не может. Перенять его силу, читай, вернуть свое вы можете лишь двумя путями. Коли сила его признала, а мы все видели, что это так, кто-то из вас может вызвать его на честную дуэль и в споре перед богами выяснить, кому все же должна принадлежать эта самая сила. Но допустить дуэль сегодня, сейчас — значит обречь ни в чем не повинного прихожанина православной церкви на гибель, все равно что возле годовалого младенца дуэльный пистолет положить и разрешить защищаться. Отсюда и срок — год на освоение Григорием дуэльных основ и принципов самозащиты.
— То есть ты, дьяк, хочешь, чтобы мы дали этому щенку время научиться нас убивать? — перефразировала слова священника Радмила.
Отец Евгений при этом даже глазом не моргнул и сознался:
— Ну да, так все и обстоит. Парень имеет право на самозащиту, но сегодня он за себя постоять не сможет, а посему Совет постановил взять свое дитя, пусть теперь для нас и заблудшее, под свое покровительство. Его — на год, его сестру — навсегда. Как-то так. Возражения, претензии, торг?
— Полгода, — сквозь зубы прорычала Пелагея.
— Идет! — тут же согласился священник.
— Эй, — воскликнул я, — не идет! Ты вообще умеешь торговаться? У меня только что год был!
— Ты бы, Григорий, помалкивал, пока я твою задницу спасаю, — в не самой свойственной для батюшки манере прошипел мне отец Евгений, не сводя взгляда с ворожей, которые, похоже, уже локти кусали, что не выторговали еще несколько месяцев, — мы и без того на птичьих правах тут торгуемся.
— Тогда вот вам мое слово, — торжественно произнесла Пелагея, подняв свиток к потолку. — Ни я, ни кто-либо из моей семьи не тронут Григория Горина и его семью до дня летнего солнцестояния. В день, когда Земля-матушка вберет в себя всю силу лета, состоится наша с ним дуэль, ибо я вызываю тебя, ворожей Горин!
— А еще вы весь тот бедлам, что в жизни Григория устроили, исправите, — поставил условие священник.
— Беру на себя, — согласилась Пелагея. — Еще что-то?
— Нет, у нас все. Скажи им «Я принимаю вызов», — сквозь зубы процедил мне священник.
— А я что, отказаться не могу? — возмутился я шепотом. — Слышь, отец святой, я не Пушкин, мне непринципиально…
— Зато им принципиально. Откажешься, и они будут вправе прямо сейчас тебя убить и на куски порвать. А там как знаешь.
— Что, вообще без вариантов? — я умоляюще смотрел на своего нежданного спасителя, но тот лишь только головой покачал:
— Нет, Григорий. Иначе уже никак.
— Твою ж налево и далее по прямой и в (непечатно)! — выругался я и сказал то, что от меня ждали. — Я принимаю вызов!
— Совет и Боги тому свидетели! — завершила сделку Пелагея.
— Да будет так, — кивнул ей священник и потащил меня
