подаст тебе знак, когда выходить. Ни пуха ни пера, Гомер. – Она легонько коснулась рукой моего плеча и кокетливо удалилась.
Если я и до того нервничал, то теперь готов был взорваться от напряжения. Чертов Толстяк все наврал. Решил надо мной подшутить. Зачем он сказал, что это ее идея? Выходить на эту сцену и знать, что Прекрасной Дорите нравится моя музыка, – это совсем не то же самое, что выходить и знать, что она понятия не имеет, кто я такой. Следующая булочка, которую я ему принесу, будет с какой-нибудь противной начинкой…
В последних рядах публика не теряла времени даром: в антракте здесь шла оживленная торговля с рук. Спекулянты пользовались особыми отношениями с влиятельными людьми и наживались, торгуя растительным маслом, мясом, одеждой, обувью, табаком, наркотиками… Имелось все, только плати. Хлоя искоса наблюдала за сделками, Паскуаль заметно нервничал. У него на лацкане был опознавательный знак – голубая роза. Наконец нужный человек появился.
– Сеньор и сеньора Ортуньес? – Хлоя с Паскуалем одновременно повернули головы и увидели, что Полито протискивается мимо Паскуаля, чтобы сесть в свободное кресло между ними. – Полагаю, это мое место.
– Вы?..
– Мышонок Перес, – улыбнулся Полито, ставя на пол гитару.[42]
– Ладно, Мышонок… Каков план? – спросил Паскуаль недружелюбно.
– Во время следующего номера, когда погаснет свет. После делайте что хотите. Я сваливаю по-быстрому, есть дела поважнее.
Лампы в зале снова начали тускнеть, одновременно стихал гул голосов. Полито не стал тянуть и раскрыл гитарный чехол. Хлоя с Паскуалем окинули взглядом товар: разнообразные лекарства, но прежде всего пенициллин.
– Я должен все проверить, – прошептал Паскуаль.
– Как угодно, только быстро. – Полито передал ему чехол и повернулся к Хлое: – Ну и ну, поздравляю. Своей жене я вряд ли разрешил бы подобные предприятия в таком состоянии.
– С чего ты взял, что кто-то должен мне что-то разрешать?
– Первый?
– Да.
– Мальчик или девочка?
– Двойняшки.
– Ничего себе… А имена уже есть?
– Да. – Она сунула руку в складки платья и освободилась от живота, представлявшего собой подушку с двумя золотыми слитками внутри. – Их зовут Золотко и Золотко.
– Черт… Кажется, я присутствую при самых дорогих родах в истории, – пошутил Полито, протягивая руку к слиткам.
– Не спеши, Мышонок Перес, – остановила его Хлоя. – Сначала муж должен убедиться, что все в порядке. А уж потом я дам тебе побаюкать малышей.
Раздались первые гитарные аккорды, и Полито с Хлоей устремили взгляды на сцену. Она была погружена во тьму, только одинокий луч прожектора деликатно освещал сидевшего на стуле музыканта.
– Да ну… Уже? – вырвалось у Полито.
– Ты торопишься? – спросил Паскуаль.
– А ты нет?
В зале еще раздавались отдельные голоса, но с каждым новым аккордом они становились тише. Мелодичные и настойчивые звуки были словно подготовкой к чему-то большему. Публика постепенно поняла, что мастерство исполнителя так же неоспоримо, как и окружавший его ореол загадки: его не объявили, и выступал он практически в темноте. Полито мгновенно узнал мелодию и обрадовался так, будто его команда забила гол:
– Да! Да! Да! Я знал!
– Тсс, – шикнули с переднего ряда.
Паскуаль бросил на Полито недовольный взгляд и снова погрузился в изучение упаковок с лекарствами, но Хлоя была полностью поглощена происходящим. Возможно ли, что она уже где-то слышала эту мелодию? Почему она так знакома? Хлоя внимательно смотрела на сцену.
А там как раз сидел я. В фокусе сотен безымянных взглядов я превращал старую мечту в новую действительность. Я очень волновался, и на память пришел старик, игравший на губной гармонике у входа в “Мельницу”. Нужно представить себе, что я сижу на улице. Что я невидим. Играю для прохожих, а не для публики, ожидающей от меня невесть чего. И я выбрал эту песню, потому что она была посвящена Хлое. Я потерял ее. Монтойя был уверен, что навсегда. Может быть, я потерял ее гораздо раньше. Но всякий раз, играя эту мелодию, я чувствовал ее рядом. А если она рядом, то все будет хорошо. Я спел “Мельнице” свое главное произведение. Оду жизни и любви, над которой не властны годы, расстояния и… смерть. Может, моей песне суждено было наконец закончиться. Горько и трагично, но закончиться.
Когда я пропел припев по-каталански, по залу пробежал гул. Публика понимала, как я рискую. Берни из своего угла подавал мне знаки перестать, но я уже не мог остановиться. Вся “Мельница” затихла – мне это удалось! Никто из присутствующих никогда не слышал ничего подобного, но в то же время многие могли отнести мой текст к себе: война влияет на всех. Может быть, поэтому все замолчали. Может быть, поэтому умолк смех. И может быть, поэтому в конце меня ошикают, и, может быть, за дело: люди пришли развеяться, а я снова напоминал им про ад. Но нет, никто не зашикал, никто не встал, никто ничего не сказал.
На задних рядах “сеньора Ортуньес” подалась вперед, ее зеленые глаза впивались в сцену, в ушах была только музыка. Когда Паскуаль обратился к ней, она этого даже не заметила. Полито слегка подтолкнул ее локтем, чтобы вернуть к реальности.
– Кажется, он хочет сказать, что ты уже можешь отдать мне своих малышей, – прошептал он.
– А? А, да… Конечно. – Хлоя передала слитки Полито, и тот спрятал их в гитарный чехол.
– Ну что же, приятно было иметь с вами дело… – Полито хотел встать, но Паскуаль остановил его, выставив руку.
– Когда закончится песня, – свирепо шепнул он.
– Ты не знаешь эту песню, приятель. Может быть, она никогда не закончится.
Хлоя удивленно повернулась к нему, но тот уже исчез в темноте. Паскуаль, довольный произведенным обменом, аккуратно уложил лекарства в подушку и протянул ее своей спутнице, чтобы та снова “забеременела”. Хлоя сидела с отсутствующим видом, что было на нее не похоже.
– Можно узнать, что с тобой?
Хлоя нацепила накладной живот, не сводя глаз со сцены.
Полито вернулся на свое место к Лолин и остальным, поставил гитару рядом и улыбнулся как ни в чем не бывало.
– Куда ты подевался? – упрекнула его Лолин.
– Никак не мог распрощаться с приятелем. Страшный зануда.
– Ты что-то затеял, точно… Я тебя знаю.
– Я счастлив, что ты меня знаешь, – Полито влюбленно посмотрел на жену и нежно поцеловал ее, – но сколько можно волноваться. Все в порядке. Все очень-очень хорошо.
Лолин наконец улыбнулась, и они сплели пальцы.
– Только посмотри на него, – прошептала Лолин. – Он будто где-то в другом месте.
– Он сейчас и правда в другом месте.
– Никогда не слышала эту песню, – взволнованно прошептала Алисия.
– Никто не слышал, – с гордостью сказал Полито.
Паскуаль дождался, пока Хлоя окончательно
