Я вышел с чувством досады и некой незавершенности, но уходить надо, а то снова придется объяснять тонкости юриспруденции, когда за одно и то же деяние можно как угодить под смертный приговор, так и под приказ о повышении по службе.
С другой стороны, это как бы запоздалое извинение перед бароном Карлеманом и вызов Вельзевулу: я судья, а не только разыскиватель его сбежавших заключенных!
Глава 13
Бобик, нажравшись в харчевне, мчится с такой же скоростью, только борозда остается глубже и шире, а мы следуем послушно, даже арбогастр не фыркает, признав, что у того жалкого бескопытного и безгривого есть некий нюх…
Вдали появились и начали подниматься стены небольшого монастыря, а мы едва не проскочили мимо бегущего навстречу человека, но арбогастр сам уперся в землю всеми четырьмя.
Бобик оглянулся, остановился, но возвращаться к нам не стал. Мужчина вскинулся испуганно, на лице кровь, правый рукав полушубка наполовину оторван, прокричал плачущим голосом:
— Ваша милость!
— Что стряслось? — спросил я резко.
Он вскрикнул отчаянно:
— Господин, соберите рыцарей, надо спасать монастырь!
— Что с ним? — спросил я.
— Появился, — сказал он торопливо и поспешно перекрестился, — словно из ниоткуда огромный такой воин…
— Рыцарь? — спросил я.
Он кивнул, затем потряс головой.
— Нет, хотя по росту и вообще… только доспехи на нем простые, хоть и очень хорошие… Но страшен с виду, свиреп и лют. Он убил всех, кто попался ему на дороге, как будто обезумел… и все время хохотал! Ваша милость, если его не остановить, он же просто ужас что натворит!
— Да, — процедил я сквозь зубы, — натворит — это точно…
На миг мелькнула безумная мысль, хотя на самом деле здравая, что ну и пусть творит, здесь не мои земли, я за них не отвечаю, здесь вообще как бы мои противники, с чего это я вдруг такой добренький, но мысль здравая только с точки зрения здравого смысла, но прогресс идет вопреки здравому смыслу. Я верую, ибо нелепо, как гениально сформулировал Тертуллиан, ибо верить в то, что нормально и доказуемо… ну даже не знаю, кем нужно быть…
— И что с монастырем? — сказал я. — Не пробил же он лбом ворота?
— Не знаю, — ответил он плачущим голосом, — но как-то он сумел туда ворваться!..
— А ты не видел?.. Ты же там был!
— Я работал в подвале, — вскричал он. — А когда поднялся, увидел мать-настоятельницу всю в крови посреди двора, уже убитую, рядом двое работников, что ремонтировали часовню… еще один на пороге, а изнутри келий дьявольский хохот, крики и плач сестер-монахинь…
— Он еще там?
— Он там пробудет, — ответил он торопливо, — долго… еще бы… Я бы сам на него кинулся, ваша милость, так сердце кипит, но воин из меня никакой, а так я хоть тревогу поднять могу, народ соберу…
Я сказал Бобику:
— Вперед!.. Но без драки. Я все сам, раз уж я прокурор, адвокат и судья. А заодно и экзекутор.
Арбогастр рванулся с таким рвением, словно и его возмутило, что кто-то насилует монахинь, когда это можем делать только мы, а все остальные обязаны жить по законам, которые устанавливаем опять же только мы, мудрые и справедливые.
Ворота монастыря целы и заперты, но на месте калитки сбоку зияет дыра, а сама дверь лежит во дворе в трех шагах, так что удар был еще тот, я вряд ли смог бы вот так, даже если бы очень захотел…
Бобик вбежал первым, арбогастра пришлось оставить по ту сторону, мне не до того, чтобы распахивать перед ним ворота, на белом чистом снегу пятна крови, а ближе к входу распласталась в крови немолодая женщина в монашеском платье и чуть дальше — двое мужчин в одежде плотников.
Все зарублены страшно и жестоко, каждому достался только один удар, но их буквально рассекло пополам. Крови вытекло столько, что если бы не впитывающий ее снег, залит был бы весь двор.
Я осматривался, прислушиваясь к голосам, наконец сам прокричал во весь голос:
— Эй, есть кто живой? Выходи и получи в морду!
Бобик побегал по двору и прыгал возле крыльца, указывая на единственную дверь в каменной стене.
Мне показалось, что вверху на втором этаже мелькнуло белое женское лицо, в это время Бобик насторожился, отпрыгнул и, вздыбив шерсть, глухо зарычал.
Дверь с треском распахнулась, вышел мужчина в металлических доспехах, огромный и свирепый, из-за плеча торчит рукоять двуручного меча, на сапогах пятна крови.
— А-а, — сказал он громко и хозяйски, — воин… Ты хорош с виду! Хочешь быть убитым или признаешь меня хозяином?
Я поинтересовался:
— С чего бы я признавал им тебя! Хозяин везде я.
Он с готовностью расхохотался, уперев руки в бока и откинувшись назад корпусом.
— Как мне нравятся эти слова!.. Я сам их постоянно твержу. Ты прав, никто не должен нами командовать. Подчиняться будешь только мне. Ты воин, у тебя лицо убийцы. Ты не раз лишал мужчин жизни и тут же насиловал их женщин. Ты знаешь, что ничего нет выше и слаще этой свирепой радости!
— Жизнь такого воина коротка, — заметил я.
Он захохотал еще громче.
— И это знаю! Но на этот раз все будет иначе.
— Жизнь любит повторяться, — обронил я.
Он прервал смех, взгляд стал колючим.
— Ты о чем?
Я обнажил меч.
— Ты вел себя недостойно.
Он хмыкнул, лицо стало жестоким, привычным жестом потащил из ножен широкий клинок.
— Как скажешь, мальчик!
— Я тебя отправлю в ад, — пообещал я.
Он ухмыльнулся.
— Я только что оттуда.
Это прозвучало как шутка, я и сделал вид, что принял за шутку, не стоит противника настораживать раньше времени.
Он встал в картинную боевую стойку, не принимая меня всерьез. Я бросился на него со все возрастающей яростью, трупы невинных людей во дворе монастыря взбесят кого угодно, меч мой взлетел для удара, чтобы с первого же…
Он отскочил в сторону так быстро и умело, что я пронесся мимо, а мой удар поразил пустоту. А в следующее мгновение чудовищный удар в плечо выбил из-под меня почву, я грохнулся о промерзшую землю и покатился, хватаясь за снег.
Сквозь шум в ушах я услышал издевательский хохот:
— Не ожидал?..
Я откатился в сторону, избегая возможного удара, и вскочил на ноги, в голове звучат колокола, но воин и не подумал добить поверженного, злобно улыбался, наслаждаясь беспомощностью и униженностью другого мужчины, для нас это всегда важно.
— Молодец, — произнес он, — меч не выронил. Я сразу заметил, боец умелый… Но этого мало.
Я торопливо встал в боевую стойку. На его лице злая ухмылка, меч держит одной рукой, хотя это двуручник, глаза сияют весельем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
