он обрезал в этом месте пуповину. Теперь этот новый комочек жизни, полный ожесточенно вдыхаемого воздуха, существовал сам по себе.
– Мальчик, – проговорила Мейвис.
– Мальчик? Да, точно, – подтвердил Шонни.
Освободившись от своей матери, мальчик перестал быть просто чем-то неизвестным. Шонни вернулся к роженице, чтобы наблюдать за выходом плаценты, а Мейвис, завернув ребенка в пеленку, положила его в коробку, рядом с радиатором. Купание должно было состояться чуть позже.
– Боже милостивый! – воскликнул Шонни, наблюдавший за роженицей.
Беатриса-Джоанна снова закричала, но уже не так громко, как раньше.
– Еще один! – сообщил пораженный Шонни. – Близнецы, ей– богу! Многоплодные роды, клянусь Господом Иисусом Христом!
Глава 7
– На выход, – сказал надзиратель.
– Пора! – взорвался Тристрам, вскакивая с койки. – Давно пора, мерзкая ты личность! Только принеси мне чего– нибудь пожрать, прежде чем я уйду. Чтоб ты треснул!
– Не вы, – злорадно проговорил надзиратель. – Он. – И показал на сокамерника. – Вы с нами еще долго пробудете, мистер Дерьмо. Это его выпускают.
Блаженный Амвросий Бейли, потрясенный словами надзирателя, моргая и тараща глаза, с трудом возвращался к реальности: с конца января ему казалось, что он постоянно ощущает в себе присутствие духа Божия. Блаженный был очень слаб.
– Предатель! – зашипел Тристрам. – Стукач! Ты им врал про меня, врал, и своим враньем покупал свою вонючую свободу!
Глядя на тюремщика бешеными глазами, он с надеждой спросил: – Вы уверены, что не ошиблись? Вы совершенно уверены, что освобождают не меня?!
– Его! – ткнул пальцем надзиратель. – Не вас, а его. Вы же не… – он заглянул в бумажку, зажатую в кулаке, – вы же не «духовное лицо» или как это там, ведь нет? Вот их всех приказано освободить. А такие ругатели, как вы, будут и дальше здесь сидеть. Понятно?
– Это вопиющая, чудовищная несправедливость! – в отчаянии закричал Тристрам.
Молитвенно сложив руки и сгорбившись так, словно ему перебили шею, Тристрам упал на колени перед тюремщиком.
– Пожалуйста, выпустите меня вместо него! Ему уже все равно. Он думает, что уже мертв, сожжен на костре. Он думает, что его не сегодня-завтра канонизируют. Он просто не воспринимает действительности. Умоляю!!!
– Это его освобождают, – снова ткнул пальцем в священника надзиратель, – его. Вот тут на бумаге его имя, смотрите: А. Т. Бейли. А вам, мистер Сквернослов, придется остаться здесь. Не беспокойтесь, мы вам подыщем другого товарища. Ну, пошли, старина, – мягко обратился надзиратель к Блаженному Амвросию.
– Вам нужно выйти отсюда и прибыть в распоряжение какого-то парня в Ламбет, а он вам скажет, что дальше делать. Ну, идем?
Надзиратель довольно сильно потряс Блаженного за плечо.
– Отдайте мне его пайку, – все еще стоя на коленях, клянчил Тристрам. – По крайней мере хоть это вы можете сделать, будьте вы прокляты! Я подыхаю с голоду!
– Мы все голодаем! – прорычал надзиратель. – А некоторым из нас еще приходится работать, а не бездельничать целыми днями! Мы все сейчас пытаемся прожить на этих самых ЕП и нескольких каплях синтелака в день, и говорят, что и этого ненадолго хватит, если так и дальше будет продолжаться… Ну, пошли! – снова тряхнул он Блаженного Амвросия.
Блаженный А. Т. Бейли, едва дыша, лежал на нарах в состоянии священного экстаза, глаза его лихорадочно блестели.
– Е-есть! – стонал Тристрам, с трудом поднимаясь с колен. – Дайте, дайте чего-нибудь поесть!
– Я вас накормлю, – проворчал надзиратель и пообещал прямо противоположное. – Я к вам подсажу одного из тех людоедов, что были недавно арестованы, вот что я сделаю! Вот он и будет вам соседом. Он вынет у вас печень – да, вынет! – поджарит и съест!
– Все равно, – простонал Тристрам, – жареную или сырую, дайте ее мне, дайте, дайте!
– Э-эх, вы… – брезгливо усмехнулся надзиратель. – Пошли, старина! – обратился он снова к Блаженному Амвросию. В голосе его прозвучало беспокойство. – Давай-ка, вставай, будь умницей. Тебя выпускают! Домой, домой, домой! – залаял надзиратель, как собака.
Опираясь на надзирателя, весь дрожа от слабости, Блаженный Амвросий поднялся и встал на ноги.
– Quia peccavi nimis, [4] – проговорил он дрожащим старческим голосом и неуклюже повалился на пол.
– Сдается мне, что дела ваши совсем плохи, совсем, – констатировал надзиратель.
Присев на корточки, он хмуро рассматривал Блаженного, словно кран, из которого перестала течь вода.
– Quoniam adhuc,[5] – прошамкал Блаженный Амвросий, распластанный на плитках пола.
Тристрам, вообразив, что ему представилась возможность убежать, обрушился на тюремщика, как Пизанская башня, – так ему показалось.
– Вот ты как, вот ты как, мистер Мразь! – зарычал надзиратель.
Лежа под ними, Блаженный Амвросий стонал так же, как стонала Блаженная Маргарет Клитроу в Йорке, в 1856 году, раздавливаемая страшным грузом.
– Теперь ты получишь, что заслужил! – бешено хрипел тюремщик, придавив Тристрама коленями и молотя его кулаками.
– Ты сам на это напросился, сам, мистер Вероломство! Ты никогда отсюда живым не выйдешь, уж это точно!
Надзиратель с силой ударил Тристрама по лицу и сломал ему зубные протезы.
– Давно ты на это нарывался, давно!
Тристрам неподвижно лежал на полу, задыхаясь от отчаяния. Надзиратель, тоже тяжело дыша, поволок Блаженного Амвросия Бейли на свободу.
– Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa,[6] – продолжал каяться этот расстрига, бия себя в грудь.
Глава 8
– Господи Иисусе! – воскликнул Шонни. – Мейвис! Посмотри, кто пришел! Ллуэлин, Димфна, идите сюда! Быстрее, быстрее!
В дом входил не кто иной, как отец Шекель, торговец семенами, которого много месяцев назад увели измазанные помадой и лишенные сантиментов «серые». Отец Шекель оказался человеком лет за сорок. У него была совершенно круглая стриженая голова, ярко выраженное пучеглазие и хронический ринит, вызванный опухолью с одной стороны носа. Всегда открытый рот и вытаращенные глаза придавали ему сходство с поэтом Уильямом Блейком, которому привиделись феи. Подняв правую руку, отец Шекель принялся благословлять присутствующих.
– Как вы похудели! – приветствовала его Мейвис.
– А вас пытали? – поинтересовались Ллуэлин и Димфна.
– Когда вас выпустили? – старался перекричать семью Шонни.
« – Чего бы мне больше всего сейчас хотелось, – произнес отец Шекель, – так это чего-нибудь выпить!
Он говорил невнятно и гундосил, словно его постоянно мучил насморк.
– Есть капелька сливянки, оставшаяся от родов и празднования их окончания, – ответил Шонни и бросился за вином.
– Роды? О каких это родах он говорит? – спросил отец Шекель, присаживаясь.
– О родах моей сестры, – ответила Мейвис. – Она родила близнецов на днях. Вот вам и работа есть – детей крестить, отец Шекель.
– Спасибо, Шонни.
Отец Шекель взял наполовину наполненный стакан.
– Да, – заговорил он, отхлебнув вина. – Странные какие– то у нас дела творятся, вам не кажется?
– Когда они
