class="p1">Но на арену уже вышли хемингуэи и д'ануццио, как молодые заместители постаревших пробников.
Ну а человеку, похожему на статистика Ершова судьба готовила такие приключения, по сравнению с которыми путешествие с Бам-Граном — детская прогулка.
Извините, если кого обидел.
16 мая 2012
История про то, что два раза не вставать
Книга под названием «Ванна Архимеда» напечатана в 1991 году. Но тот Архимед, о котором идёт речь, к тому моменту уже был похож на Марата в своей ванне. Архимед истёк кровью и тонул во времени. Он возвращался в жизнь с трудом.
Воскресить убитых было невозможно, можно было только воскресить память о них.
Судьба этой книги была странна — эта книга много существовала в призрачном пространстве рукописей, будто в меттерлинковском пространстве детей, ждущих своего рождения на небесах.
Она не повторяет замысел 1927 года, хотя во многом следует ему. Это перерожденная «ванна», какое-то другое сооружение, память о ванне, и память об обэриутских архимедах.
В современном издании «Ванны Архимеда» говорится: «В условиях острой литературной борьбы 20-х годов даже небольшие школы и группировки стремились издать свои коллективные сборники. Осуществить эту цель было непросто из-за разного рода препятствий, материального и организационного характера.
Выпустить сборник хотели и «чинари», затем обэриуты. В 1927 году «чинари» вместе со своими союзниками составили план будущего сборника «Радикс» (от лат. radix — корень). Приводим его по записной книжке Д. Хармса (хранится в частном собрании): «Теоретический отдел.
1. Шкловский — О Хлебникове.
2. Малевич — Об искусстве.
3. Липавский — О чинарях.
4. Клюйков — О левом фланге (радиксе).
5. Вахтерев — О живописи.
6. Кох-Боот (псевдоним Г. Кацмана. — А. А.) — О театре.
7. Цимбал — Информация «Радикса».
8. Островский — Московский Леф.
9. Бухштаб — Константин Ватинов.
10. Л. Гинзбург.
11. Гофман.
12. Степанов.
Творческий отдел.
1. Введенский — Прозу и стихи.
2. Хармс — Стихи и драма.
3. Заболоцкий — Стихи.
4. Бахтерев — Стихи.
5. Вагинов — Прозу и стихи.
6. Хлебников — Стихи.
7. Туфанов — Стихи?
Живопись.
1. Бахтерев.
2. Дмитриев.
3. Из Инхука.
Графика.
1. Заболоцкий.
2. Филонов. —
Сборник не вышел. Возможно, к нему относится следующая запись Хармса в первой половине 1927 года: «Наши ближайшие задачи: 1. Создать твердую Академию левых классиков. 2…составить манифест. 3. Войти в Дом Печати. 4. Добиться вечера с танцами для получения суммы около 600 рублей на издание сборника. 5. Издать сборник» (Записная книжка Д. Хармса).
В 1929 году у обэриутов возникает план нового сборника под названием «Ванна Архимеда»: «Стихи:
1. Заболоцкий.
2. Введенский.
3. Хармс.
4. Хлебников.
5. Тихонов; «Елизавета Вам».
Проза:
1. Каверин.
2. Введенский.
3. Добычин.
4. Хармс.
5. Тынянов.
6. Шкловский.
7. Олеша» (Записная книжка Хармса).[13]
Но нам интересно, что говорил и как вёл себя в этих обстоятельствах Шкловский.
Игорь Бахтерев[14] оставил воспоминания, благодаря которым, мы знаем, как это происходило:
«С Виктором Борисовичем Шкловским наши литературные дела почти всегда начинались телефонными разговорами. Так случилось и на этот раз.
Хармсу позвонили с Лито Института Истории Искусств, сообщили, что профессура Отделения хочет встретиться с участниками «Левого фланга».
Находившиеся в Ленинграде четыре участника «Фланга» были проинформированы. Но как же быть с пятым участником, призванным в армию, Заболоцким? Институт пошел Николаю навстречу, дал бумагу, и даже с необязательной круглой печатью.
Несколько дней спустя все пять сочленов собрались на Исаакиевской площади, вошли в бывший Зубовский особняк, нашли нужную им аудиторию…
Мы, конечно, не опоздали, и все же профессура нас опередила. Не слишком вежливое начало, зато появились все вместе: в неизменной, странной, золотистой шапочке и длинном, фантастического покроя сюртуке — Даниил Хармс; в гимнастерке рядового — Николай Заболоцкий; в обычных, не слишком новых пиджачных парах и тройках — Ватинов, Введенский и пишущий эти строки.
Мы находились в узкой длинной комнате, с длинным столом — от единственного окна до противоположной стены. Взявший на себя роль распорядителя Юрий Николаевич Тынянов попросил вошедших сесть. Так мы оказались визави Томашевского, Эйхенбаума, Щербы, Тынянова.
Будущие слушатели с интересом нас разглядывали.
— Почему я не вижу поэта Туфанова? — спросил Лев Владимирович Щерба.
— Не входит в нынешний состав, — ответил то ли Введенский, то ли Заболоцкий, главные противники заумника Туфанова.
— Жаль, — сказал Лев Владимирович, — фонетическое писание Александра Туфанова лично мне кажется интересным…
Первым выступил Юрий Николаевич, предложивший читать, как сидим, один за другим, не ограничивая авторов количеством стихов.
Тогда кто-то из «Фланга» рассказал о нашей жизнью проверенной практике. Мы не только регламентировали количество стихов, но даже заранее их хронометрировали. В Институте предполагалось прочитать по три стихотворения. От слушателей зависело, продлить ли чтение каждого или не продлевать. Наш опыт был единогласно одобрен.
До начала выступлений вошел последний слушатель — Виктор Борисович Шкловский и сразу внес оживление: кому-то что-то шепнул, кто-то засмеялся.
Юрий Николаевич повторил принятые условия.
— Все правильно, — согласился Шкловский.
Чтение началось.
Постоянный именинник Заболоцкий оказался потеснен Шурой Введенским, единственным, кого просили читать еще и еще. Да и в последующих критических высказываниях Шурина фамилия звучала чаще других.
И все же, должен признаться, я не помню, за что хвалили Введенского, кто и что о нем говорил. Зато, как оказалось, на всю жизнь я запомнил выступление Виктора Борисовича. И не только потому, что он единственный говорил не об отдельных стихах и поэтах, нет, о всей группе в целом, считая, что ленинградский «Фланг» — * несомненное явление.
Наших сочленов удивило, даже обрадовало другое: совпадение мыслей и характеристик Шкловского с тем, что мы сами про себя думали и говорили.
— Наиболее для меня ценны не отдельные стихотворные удачи и даже не талант авторов, многих из которых слышу впервые. Важно то, что прочитанные стихи, все без исключения, взращены отечественной поэзией.
Так говорил Шкловский, предварив сегодняшние ответы многочисленным западным славистам, которые 442 продолжают спрашивать, какая же зарубежная школа, какие западные авторы влияли на поэтов ленинградского объединения? Виктор Борисович отмечал несомненное влияние русской поэзии XVIII века, поэтов пушкинского круга, самого Александра Сергеевича, говорил о влиянии братьев Жемчужниковых и А. К. Толстого, когда они выступали вместе И конечно же, о продолжении дела кубофутуристов, в первую очередь Велимира Хлебникова.
— Не только, — раздался чей-то голос. — Самый молодой из читавших явно тяготеет к футуристу Крученых.
Говоривший, конечно, имел в виду меня. Хотя я активно не любил, когда подчеркивали мой почти несовершеннолетний возраст, упоминание прочитанных стихов позволило и мне вступить в общий разговор. А сказал я, что Запад на нас все же влиял, не через литературу — через живопись. В подтверждение этих слов я назвал своих любимцев: Пауля Клее, Миро, Пабло Пикассо.
