В тот же день после полудня он вызвал к себе в кабинет доктора Эберта. Он смотрел на этого молодого специалиста, хауптштурмфюрера СС, талантливого экстрасенса, отмеченного наградами спортсмена, узколицего голубоглазого красавца с нежно-белой, как у всех радикально-рыжих, кожей и нитяным пробором в гладкой густой шевелюре, перекликающейся пламенной яркостью с алой нарукавной повязкой, — смотрел и видел своё отражение. Вернее, Штернберг сам чувствовал себя отражением Эберта, искажённым в надтреснутом зеркале. Он начал без предисловий:
— Я пришёл к выводу, что вам следует оставить преподавание. Ради вашего же благополучия. В течение ближайшей недели вы должны покинуть школу. Думаю, в ваших интересах сохранить вашу репутацию незапятнанной. Предоставляю вам такую возможность прежде чем по школе поползут опасные для вашей карьеры слухи, тем более что они будут иметь под собой веское основание…
Идеально выбритые щёки Эберта покрылись асимметричными пунцовыми пятнами. На картинах, выкраденных Штернбергом из памяти еврейской девушки, Эберт везде присутствовал с таким же лихорадочным румянцем на бледном лице — сначала когда давился сумбурным признанием, хватая перепуганную курсантку за руки, и когда вдруг ударил её, порывавшуюся убежать, и снова ударил, покорно замершую в углу, и затем когда разложил свою смирившуюся с судьбой ученицу на письменном столе поверх книг и бумаг в запертом и зашторенном кабинете и долго и самозабвенно дёргался с её ногами на своих плечах, а она корчилась от боли, но чувствовала себя счастливой: это была любовь.
— С Нюрнбергскими законами, знаете ли, шутить не следует, — холодно заметил Штернберг. — Пока, на ваше счастье, для того чтобы состряпать дело, нет свидетелей, а моя информация без них, сами знаете, недействительна. Но кто знает, что будет дальше: однажды вы уже, кажется, попались… Просто уезжайте, и всё, и о вашей досадной слабости, даю слово, никто не узнает.
Эберт кивнул, щёлкнул каблуками и очень сухо попросил разрешения идти.
Штернберг позволил себе думать, что проблема улажена, — но серьёзно заблуждался.
Через день курсантка Юдит выбросилась из окна четвёртого этажа на брусчатку глухого тёмного дворика за учебным корпусом, где её поломанное тело обнаружили часовые. Штатный медик школы «Цет», меланхоличный толстяк в накинутом поверх эсэсовской формы несвежем условно-белом халате, расправил на тусклом металлическом столе освобождённый от одежды сизовато-белый, как ощипанная птица, узенький труп и долго колдовал над ним, наклоняясь и что-то высматривая, чем-то клацая, а затем подозвал вдумчиво водившего руками над курсантским платьицем Штернберга — совершенно серого, всего какого-то скособоченного. Его голос, напротив, был ровен, как лезвие ножа.
— Это не самоубийство. В последние минуты жизни она была очень счастлива.
— Счастлива? Возможно, — медик уныло хмыкнул. — Перед гибелью имело место безудержное половое сношение. Её кавалер знатно постарался. Видите, синяки на бёдрах и здесь — это от пальчиков…
Штернберг взглянул на тело девушки и поспешил отвернуться: от вида маленьких грудок со сморщенными горошинами сосков и клиновидного просвета между худыми бёдрами он ощутил пугающий укол противоестественного возбуждения.
Эберта задержали на выезде с территории школы и унизительно доставили в кабинет Штернберга под конвоем из четырёх человек.
— Всегда неприятно разочаровываться в людях, — бесстрастно объявил Штернберг. — Вдвойне неприятно разочаровываться в подчинённых. Втройне — в человеке, которого ещё вчера почитал за умника, а сегодня оказалось, что он — последний дурак.
Эберт смотрел загнанно и зло. Он был весьма одарённым экстрасенсом, и поэтому Штернберг не мог прочесть, от каких мыслей болезненно изогнулись длинные лисьи брови рыжего эсэсовца.
— А вы, к сожалению, редкостный дурак, Эберт. Редчайший.
— Очевидно, вы задержали меня лишь затем… — холодно начал Эберт.
— Молчать!!! — оглушительно заорал Штернберг.
На лице Эберта, как и в прошлый раз, быстро проступал нервический румянец, и Штернбергу вновь почудилось, что перед ним — ничто иное, как собственное отражение, потому что он ощущал на скулах точь-в-точь такие же жаркие пятна.
— Расскажите-ка мне вот что, сударь, — леденяще-вкрадчиво продолжал Штернберг. — Кто вам отдал приказ убить её, а? Сам рейхсфюрер удостоил вас звоночком? Или это я страдаю потерей памяти и не помню собственных распоряжений? Ну, кто приказал? Никто, верно?.. А вы знаете, что бывает за несанкционированное убийство экстрасенсов рейха?
Эберт замер, но тут же встрепенулся.
— В данном случае это не сработает, — твёрдо возразил он. — Меня оправдают. Вы же знаете, существует отличная универсальная формула: «Как истинный немец, особо чувствительный к присутствию евреев…» — ну и так далее.
— Хорошо, по первой статье вас, допустим, оправдают. А вот по второй посадят, и с треском. Надеюсь, вам не надо напоминать о том, что вы нарушили закон о защите немецкой крови и немецкой чести путём «преступного разбазаривания семенного фонда рейха»? Мне, знаете ли, очень нравится эта формулировка. А вам? — Штернберг широко осклабился, его правый, косящий, глаз издевательски сощурился, а левый, без малейшей искры смеха, холодный и строгий, прямо смотрел на Эберта, будто сквозь невидимый прицел.
— Вы же обещали… — не сдержался Эберт.
— Я выполняю обещания по отношению лишь к тем, кто чётко следует моим инструкциям. И не позволяет себе никакой дерьмовой самодеятельности!!! — внезапно заорал Штернберг и вновь перешёл почти на шёпот: — Кроме того, я считаю своим долгом наказывать таких кретинов, как вы. За вашу вульгарную и вредоносную глупость вы отправитесь в концлагерь, милостивый государь, и я всеми силами посодействую такому исходу событий.
— Вам и впрямь так хочется выносить всё это за стены школы? — вскинулся Эберт. — Вы желаете, чтобы после процесса надо мной все вокруг только и говорили, что школа «Цет», хвалёный центр арийского оккультизма, на деле — синагога, кагал, жидятник, а её преподаватели путаются с жидовнёй? Представляю, какое впечатление это произведёт на рейхсфюрера…
— Это уже мои проблемы, — процедил Штернберг. — Ваша проблема сейчас только в одном: уговорить родственников, чтобы они почаще слали вам посылки со жратвой… Так зачем вы убили её, Эберт? Боялись, что расскажет кому-нибудь? Что будет ребёнок? Какой же вы всё-таки чёртов тупоумный идиот… Грязная тупая свинья.
Эберт долго молчал. Всё это время он был совершенно не в себе, но Штернберг лишь сейчас заметил в его глазах какой-то дикий блеск.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
