Штернберг подошёл к Дане после урока, взял её доверчиво протянутые руки, строго осмотрел ещё кровоточившие следы от ударов и, не удержавшись, поинтересовался, почему же она не наказала эсэсовку, это тупое злобное животное, посредством своего знаменитого зловещего умения.
— А у меня его больше нет, — легко сказала Дана. — Делось куда-то. Я его уже давно не чувствую. У меня больше не получается настолько ненавидеть, чтоб вот так…
Штернберг основательно смутился ещё тогда, когда увидел на её руках свежие раны из своего стыдного сна, завершившегося особенно сладостным физиологическим исходом, — и почему-то окончательно пришёл в смущение именно от этих её странных слов.
— Хотите, я выгоню со службы эту мегеру, да ещё с такой характеристикой, что её не наймут даже чистить свинарник?
Дана засмеялась, не отнимая рук от его раскалённых ладоней.
— Да ну её, стерву, больно она мне нужна. Плевать на неё вообще… Не тратьте вы на неё время, доктор Штернберг. Лучше расскажите мне сегодня про значение тех значков, рун. Вы обещали.
О своих обещаниях он помнил. На очередной «частный урок» он принёс таблицы с рунами Старшего, Младшего и арманического Футарка и поведал о многообразии рунических алфавитов, о толковании знаков, о заключённой в них силе и о магических операциях с рунами. Среди последних он ни словом не упомянул лишь одно: сумрачный раздел рунической магии, связанный с подчинением человеческой воли и разума. Он очень боялся, что в памяти его обожаемой ученицы может всплыть тот весьма нелестно характеризующий его эпизод, когда он распинал беззащитную девушку на тюремной койке, крушил её сознание и ритуальным кинжалом выскребал на неприкосновенной глади её прозрачной кожи знак-печать, отмечающий его собственность. По всем признакам, обряд не удался, и Штернберг всей душой надеялся, что это было действительно так. Теперь он не простил бы себе, если б узнал, что его гнусные ментальные эксперименты оставили хоть малейший преступный след.
Мнимо увлечённый своей лекцией, он садился рядом с Даной (благо в этой комнате были не стулья, а скамьи), чтобы изобразить несколько наиболее распространённых составных рун (это для неё), а для себя — чтобы закинуть праздную левую руку на высокую спинку как раз позади остреньких девичьих лопаток и наслаждаться этим полуобъятием. Насыщенный вечерним солнцем парной июньский воздух, дрожащий в проёме раскрытого окна, ничуть не разбавлял сонной духоты. Дана задумчиво склонялась над строем угловатых символов.
— Раз для каждого человеческого характера есть своя руна, то вам, как мне кажется, больше всего подходит вот эта, — и безошибочно тыкала в «Альгиц». Штернберг словно сквозь туман смотрел на знак, напоминающий очень условную человеческую фигурку, свой знак.
— «Альгиц», — автоматически произносил он. — Ещё её называют «Ман» или Руной Жизни. В древности считалось, что этот знак придаёт силу в обороне против врагов. «Альгиц» несёт в себе изображение дерева и молящегося человека. Она символизирует Мировое Древо, по преданиям, поддерживающее Вселенную и человеческую природу, дух, душу и тело. В магии служит знаком защиты, исцеления, познания и интеллекта. Её тайное, эзотерическое значение — устремлённость человека к божественному…
— Да вы ведь пару минут назад обо всём этом уже говорили. — Дана глядела на него с солнечной улыбкой, и Штернберга пронзало леденящее подозрение, что она давно подметила все его неуклюжие манёвры, оговорки и подозрительные паузы и теперь с интересом наблюдает, как он мучается. Но Дана тут же, живо и невинно, отворачивала хорошенькую головку к окну, откуда доносились смазанные отголоски джаза, и Тонким слухом Штернберг отчётливо слышал неодобрение расхаживавших по двору часовых по поводу «еврейско-негритянской» музыки, но не мог уловить, о чём же думает сидящая в страшной близости девушка. Он совершенно обалдел от жары и русого цветения рядом, он чувствовал, что катастрофически оговаривается из-за сущего пожара, разыгравшегося пониже неудобно впившейся в сведённый живот офицерской пряжки, и был неимоверно благодарен меломану Франке, под защитой прочных монастырских стен школы «Цет» не отказывавшему себе в удовольствии крутить джазовые пластинки. Взвизги, блеяние и заливистый лай саксофона быстро вызвали у Штернберга обычное в таких случаях дикое раздражение, заглушившее всякие нежные и горячие переживания. Подождав ещё немного, он встал и закрыл окно, глухим стуком рам обрубив музыку.
— Вам не нравится? — спросила Дана.
— Не то чтобы не нравится, просто я этого не понимаю.
— В Равенсбрюке… — Дана взглянула на Штернберга, словно спрашивая у него разрешение ещё раз затронуть эту тему, — у меня была соседка по нарам, которую посадили в концлагерь только за то, что она танцевала под американскую музыку.
Штернберг промолчал, постепенно приходя в себя.
— А что же вам тогда нравится? — не унималась Дана. — «Ах, мой Милый Августин»?
Воспротивиться пришедшей на ум неразумной затее Штернберг не сумел.
— Хотите услышать то, что в моём понимании является настоящей музыкой? Тогда пойдёмте.
С его стороны это предложение было крайним проявлением дурацкого легкомыслия, и ему повезло, что никто не встретился им на потайном пути (которым, к счастью, мало кто пользовался) из учебного корпуса в так называемый «офицерский» через заброшенную башню. Накануне Франц получил три дня отпуска — а больше никому в квартиру Штернберга без разрешения входить не дозволялось.
Дана, очевидно, сразу поняла, куда её привели. Робкой походкой молоденькой козочки она двинулась через анфиладу светлых комнат, нагонявших оторопь на всякого посетителя странным сочетанием роскоши и аскетизма; с трудом верилось, что эти образцовые выставочные залы мебельного искусства служат кому-то жилищем.
Скоро Дана забрела в кабинет и подошла, любопытствуя, к огромному, как языческий алтарь, письменному столу. Из действительно примечательного на нём имелись лишь сложенные стопкой большеформатные фотоснимки мегалитов Зонненштайна да фотографический портрет Эммочки, ослепительно-беловолосой и улыбчивой. Первым делом Дана обратила внимание на карточку в серебристой рамке, долго и очень подозрительно рассматривала её, поглядела на Штернберга, потом снова на снимок девочки, нахмурилась от каких-то вычислений и, видимо, не удовлетворившись ими, настойчиво спросила:
— Это ваша сестра?
— Нет, — улыбнулся Штернберг (ревнивый тон ему понравился), — это моя племянница. Она живёт в Швейцарии.
— Очень на вас похожа, просто невероятно похожа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
