должна была быть слабой и с высоким уровнем безработицы.
Инфляция в 5–10% в год – это не гиперинфляция Веймарской Германии. А замедление роста производительности – это все же не его остановка. С 1973 года по 2010 год производительность труда в странах «глобального Севера» росла в среднем на 1,6% в год. Это меньше, чем 3% в год в 1938–1973 годах, но с исторической точки зрения все равно много. Темпы почти такие же, как в золотой эре 1870–1914 годов, к которой экономисты после 1918 года отчаянно мечтали вернуться.
Но после бурного роста в 1945–1973 годах 1,6% уже не выглядели столь впечатляющими. К тому же экономический рост после 1973 года сопровождался усилением неравенства. На вершине доходы продолжали расти на 3% в год и выше, как раньше. А для среднего класса и рабочих, оплачивавших устойчивое обогащение элиты, зарплаты росли лишь на 0,5–1% в год с поправкой на инфляцию. Добавим к этому эффект инклюзии: если в 1973 году вы принадлежали к «правильному» полу и этнической группе, вас могло раздражать, что женщины и представители меньшинств начинают требовать равных прав. И чтобы немного сократить разрыв в доходах разных групп, зарплаты белых мужчин, особенно с невысоким образованием, должны были расти медленнее – отставая на те же 0,5–1% в год от остального общества.
Инфляция, создающая ощущение нестабильности, нефтяные кризисы, вызвавшие первый серьезный спад с 1945 года, социальные потрясения и стагнация доходов – все это предвещало перемены. Но то, насколько стремительным оказался неолиберальный поворот 1970-х годов, удивительно: всего за несколько лет курс изменился радикально.
США не помогла и война во Вьетнаме. В 1968 году Никсон и Киссинджер сорвали мирные переговоры, пообещав президенту Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхьеу более выгодную сделку9, чем предлагал ранее Линдон Джонсон. Они солгали. После того как погибли еще 1,5 миллиона вьетнамцев и 30 тысяч американцев, север страны завоевал юг в 1975 году и начал этнические чистки против вьетнамцев китайского происхождения. При этом внутри США антивоенные настроения играли на руку Никсону: его стратегия заключалась в том, чтобы разделить население и опереться на ту часть, которая поддержит его в культурной войне.
Тем не менее, несмотря на инфляцию, замедление роста и войну, показатели экономического роста и общественного прогресса оставались высокими – особенно в сравнении с межвоенными годами или даже с периодом 1870–1914 годов. Так почему же в 1970-х годах случился такой резкий отход от социал-демократической политики, успешно работавшей после Второй мировой войны? Да, жертв среди американцев во Вьетнамской войне было много. Но инфляция, за исключением роста безработицы, по сути, лишь перераспределяла доходы: кто-то терял, кто-то выигрывал. Да, замедление роста производительности было разочарованием, но даже тогда зарплаты росли быстрее, чем когда-либо в истории.
Экономистам, склонным недооценивать вред от инфляции, следовало бы внимательнее читать Карла Поланьи. Людям важно не просто иметь доход, но и верить, что он получен честно, по понятным правилам. Даже умеренная инфляция 1970-х годов разрушала эту иллюзию.
Правые считали, что у социал-демократии были и другие трудности. Правительства брались за слишком многое, многое делалось неграмотно, а некоторые «проблемы», которые они пытались решить, на самом деле были нужными элементами системы. Будущий главный экономист Рейгана (и мой блестящий, харизматичный и превосходный учитель) Мартин Фельдштейн писал, что попытки снизить безработицу с помощью госрасходов ведут к инфляции: «Пенсионные пособия были увеличены без учета последующего влияния на инвестиции и сбережения. Положения о защите здоровья и безопасности были введены без оценки снижения производительности». Более того, по его мнению, пособия по безработице поощряют увольнения, а социальные выплаты «подрывают семейные структуры»10.
Мартин до глубины души верил в это. Мы уже видели подобное мышление: убеждение, что авторитет и порядок важнее всего, а «вседозволенность» губительна. Есть мнение – цитируя личного секретаря Черчилля Перси Джеймса Григга, – что экономика и государство не могут вечно «жить не по средствам, полагаясь только на ум». Эта идея гласит: рыночная экономика делает то, что делает, по причинам, которые находятся за пределами понимания простых смертных и которые нужно уважать. Попытки перестроить рынок и управлять им – это проявление гордыни, которое приведет к возмездию.
Однако Мартин был не совсем неправ. Почему, например, в Британии социал-демократическая политика в области образования дала бесплатный доступ в Оксфорд в первую очередь детям врачей, юристов и землевладельцев? Почему национализированные отрасли в социал-демократических странах не ускоряли технический прогресс, а поддерживали устаревшие производства? С технократической точки зрения большинство популярных решений были неэффективны. Примечательно, как быстро возникло масштабное недовольство – особенно если сравнивать 1970-е годы с куда более тяжелыми кризисами вроде Великой рецессией 2008 года или пандемии COVID–19. Трехкратный рост уровня жизни в 1938–1973 годы не привел к утопии. Рост остановился, и уже через десять лет социал-демократию стали считать устаревшей и нуждающейся в замене.
Один из источников переосмысления – британский левый историк Эрик Хобсбаум. Хобсбаум считал недовольство социал-демократией оправданным: «Для разочарования в государственных отраслях и государственном управлении в целом были веские основания». В госсекторе царили «негибкость, неэффективность и экономические потери». Он считал, что неолиберальная «чистка» была необходима и, более того, жесткий неолиберальный тэтчеризм был полезен. «Даже британские левые в конце концов были вынуждены признать, что некоторые из безжалостных ударов, нанесенных экономике страны миссис Тэтчер, вероятно, были необходимы», – писал он11.
Хобсбаум был убежденным коммунистом. До конца своих дней он утверждал, что убийственная политика Ленина и Сталина (но, видимо, не Мао?) могла бы привести к настоящей утопии, если бы жизнь сложилась иначе12. При этом он также присоединился к «церкви Тэтчер»: рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно.
Что же «глобальный Север» хотел получить в качестве программы реформ? У левых идей почти не осталось. Реальный социализм провалился, но они продолжали тратить силы на объяснение почему. А вот у правых идеи были – пусть они и повторяли довоенные. В конце концов, многие идеи «Нового курса» в свое время тоже были позаимствованы у прогрессистов начала двадцатого века. Плюс у правых были деньги. Память о Великой депрессии и о неудачах жесткой экономии ослабевала. Снова заговорили о жесткой финансовой политике, даже о возвращении золотого стандарта. И снова прозвучал старый рефрен: во всем виновато государство. В конце концов, настоящие сторонники рынка верили, что он не может ошибаться – его может испортить только государственное вмешательство.
С угасанием памяти о Великой депрессии средний класс перестал признавать, что он, как и рабочий класс, нуждается в социальной защите. В стабильной экономике успешные люди не только богатели, но и начинали верить, что добились этого сами. А государство в их
