Еще несколько часов провели гости на борту корабля. Хвостов даже умудрился устроить импровизированный концерт своих корабельных песенников, после которого испанские солдаты, которых вызвал комендант, приехали с гитарами, и над тихими водами залива полились задушевные испанские мелодии. Офицеры не стерпели и решили закончить вечер веселыми танцами, к общему удовольствию всех, а особенно Кончи и доньи Игнасии.
Около семи часов вечера губернатор, наконец, поднялся и сказал, что пора и честь знать, да и устал он, так как все еще не чувствует себя здоровым.
После отъезда гостей Резанов удалился в свою каюту, вынул письменные принадлежности и написал, как обычно, короткий рапорт графу Румянцеву. И на этот раз он подробно осветил все события этого дня, закончив письмо описанием обеда в честь губернатора: «Губернатор в доказательство искренности и с слабыми ногами танцовал у меня и мы нещадили пороху ни на судне, ни на крепости; гишпанские гитары смешивались с рускими песельниками и при всех недостатках моих калифорнцы думаю долго приход одаривших их Россиян вспоминать будут»…
3
На рассвете следующего дня от «Юноны» отошли две шлюпки, которые отправились в обход залива под предлогом поисков бежавших матросов. Экспедиция состояла из восьми матросов под командой лейтенанта Хвостова и подштурмана Ильина. Шлюпки отсутствовали три дня, и за это время Хвостов с Ильиным тщательно обследовали и обмерили берега залива, осмотрели острова и особенно детально изучили северный берег.
По возвращении Хвостов, уединившись с Резановым в каюте, представил ему подробный доклад, и на основании своего обследования сообщил камергеру, что бухта и ее северный берег в настоящее время необитаемы и могли бы стать логической целью дальнейшего продвижения русских на юг.
В тот же вечер Хвостов записал в судовой журнал: «Под видом поисков бежавших матросов камергер Резанов получил разрешение послать два гребных судна по заливу. Поехали лейтенант Хвостов, подштурман Ильин и восемь человек… Искали три дня и сделали карту берега против крепости… два мыса… можно поставить крепость — вредить гишпанцам, сама неподвержена выстрелам — возвышенный северный берег, крупный лес неизвестный… Исследовали бухту вдоль северного берега… вероятно Бодега близко, поселиться в Бодеге и выбраться на северный берег залива… вернулись обратно 29 апреля»…
Нет никакого сомнения в том, что Резанов лелеял грандиозные планы в отношении Калифорнии, возможно, не без участия своей невесты. Пользуясь гостеприимством испанцев, предоставивших ему и команде русского корабля полную свободу в районе форта Сан-Франциско, он не терял времени и тщательно изучал как положение форта, так и залива с его северным берегом. Недаром он устроил экспедицию лейтенанта Хвостова по берегам залива с определенной целью — нанести на карты конфигурацию северного берега залива. С сожалением, пишет Резанов в своем очередном рапорте, что русскими упущена возможность продвижения в Южную Калифорнию, уже занятую испанцами. Есть еще время, пишет он, сделать нужный шаг в область Калифорнии, на север от Сан-Франциско, район еще никем незанятый. Вечером того дня, когда Хвостов вернулся из трехдневного путешествия, Резанов записал:
«Ежели б ранее мыслило правительство о сей части света, ежели б уважало его как должно, ежели б безпрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого при малых тогдашних способах Берингову експедицию для чего нибудь начертавшего, то утвердительно сказать можно, что Новая Калифорния никогда б не была гишпанскою принадлежностью, ибо с 1760 года только обратили они внимание свое и предприимчивостью одних миссионеров сей путчей кряж земли навсегда себе упрочили. Теперь остается еще не занятой интервал столько же выгодной и весьма нужной нам и так ежели и его пропустим, то что скажет потомство?..»
Прошло еще десять дней в лихорадочной погрузке продуктов в трюмы «Юноны». Резанов торопился. Он не знал, что творилось в Европе, кроме того что там свободно бесчинствовал маленький корсиканец Наполеон Бонапарт… В любой момент могут прийти известия о возможном начале военных действий между Россией и Испанией, и тогда он окажется в ловушке.
Эти десять дней беспокойства в то же время были днями счастья и блаженства для Резанова и Кончи… десять дней ежедневных свиданий и мечтаний о будущем. День разлуки неудержимо приближался, и Резанов, оставшись один в своей каюте, чувствовал невыразимую тяжесть на сердце. Неужели что-нибудь помешает его возвращению?! Нет, он не позволит ничему и никому встать на его дороге. Он тщательно обдумывал все, что и когда ему нужно сделать в предстоящие два года… и уже видел себя счастливого, возвращавшегося в Калифорнию за своей Кончей… Но, какой-то подсознательный страх одолевал его душу, страх, что он может потерять Кончу, что она может через два года передумать и найти себе другого. Эти мысли мучили его, и он страшился скорого приближения дня отъезда.
Наконец, последний мешок зерна погружен, за продукты заплачено сполна, и 8 мая лейтенант Хвостов записал в судовой журнал: «закончили погрузку хлеба — 4250 пудов… перевели судно».
«Юнона» перешла на новую стоянку, подальше от берега, откуда можно было сразу, подняв паруса, выйти в открытый океан. 10 мая Резанов отдал приказ Хвостову быть готовым для немедленного отплытия, которое было назначено на завтра.
Весь следующий день Резанов провел с Кончей. Это был последний день перед его отъездом, и родители Кончи не слишком настаивали на сохранении правил приличий, продиктованных испанскими обычаями. Резанову разрешили провести весь день с Кончей наедине.
Большую часть времени они провели, гуляя в саду и вдыхая приятный аромат кастильских роз или сидя на веранде, где никто их не беспокоил. Церемония их формального обручения была назначена на следующее утро в миссии Святого Франциска, за несколько часов до отплытия корабля.
Как Конча, так и Резанов были довольно молчаливыми в этот день. Им хотелось сказать так много, а слов не находилось, хотелось наговориться на два года вперед, чтобы потом вспоминать все сказанное сегодня… О предстоящей разлуке они не говорили.
— Завтра, дорогая, мы обручимся, — сказал ей Резанов, — и завтра ты будешь моей…
— Да, Николай… и помни одну вещь — никогда, ни один день нашей разлуки не думай, что ты можешь потерять меня. Все это время, пока ты будешь отсутствовать, я буду думать о тебе день и ночь, буду ждать твоего приезда, чтобы ты мог увезти меня отсюда… буду каждый день молиться о тебе…
— Кончита, моя дорогая, не знаю, смогу ли я все это время думать о чем-либо другом, кроме тебя.
Знаю одно — жизнь без тебя будет пустой. Завтрашнее обручение дает нам обоим силы, чтобы выстоять в долгие дни разлуки…
4
На следующее утро форт и миссия Сан-Франциско гудели от оживления, точно улей деловых пчел. Несмотря на то, что никаких приглашений на обряд обручения не посылалось, вся испанская колония форта намеревалась присутствовать в церкви миссии. Мало того, новость о предстоящем обручении разнеслась по всей Новой Калифорнии, и к утру 11 мая к миссии стали подъезжать гости из других миссий и из Монтерея. Всем хотелось присутствовать на обручении «красавицы Калифорнии» с русским дипломатом.
Маленькая церковь миссии была переполнена людьми, когда Резанов взял руку Кончи и остановился с ней перед алтарем, где их ожидал отец Ландаета. Это не был обряд венчания, а только церемония обручения. Резанов стоял прямо, в нем чувствовалась военная выправка, стоял рядом с девушкой, которой суждено принадлежать ему через… два года. Падре прочитал по-латински молитвы, подобающие моменту, но они оба почти не слышали его слов. Они скорее слышали тихий шепот легкого весеннего бриза с океана, который шептал им, что они опять будут вместе через два года и что тогда они никогда не расстанутся… никогда!
— Теперь ты моя, — с улыбкой сказал Конче Резанов, когда падре кончил читать молитвы. — Не поддавайся слабости, будь смелой и… жди меня!
После небольшой остановки в столовой миссии, где монахи предложили Резанову и Конче и ее родным по бокалу вина, которое доктору Лангсдорфу опять не понравилось, вся группа, включая всех Аргуэльо и всех Морага, также как и близких друзей, отправилась в президио, где им был приготовлен ранний легкий обед перед отплытием корабля.
Время прошло быстро. Отъезд, назначенный на шесть часов вечера, неумолимо приближается, и Резанов с тяжелым сердцем увидел, что уже пора расставаться с его нареченной. Наступили последние минуты…
— Ну что ж, Конча… время пришло… мне надо ехать, — и Резанов посмотрел в ее глаза, которые сегодня ему казались более прекрасными, чем обычно. Эти глаза теперь были полны слез. — Смелее, дорогая… будь смелой… не сдавайся и жди меня!
