Человек со звезды
День какой-то сумасшедший выпал, заполошный прямо день, врагу злому не пожелаешь, всю дорогу – на ногах, на ногах, на ногах, а каблуки тонкие и восемь длинных сантиметров, ходули, конечно, но ходули обвальные, да плюс к тому почти задаром схалявила их Зойка, деньги по нынешним временам? Ой, нет, не деньги, считайте: пятерка – левак поутру, да еще за пятерку рожу скривит, гад; трояк – то, что зовется «шведский стол», хотя шведского там – только официант Свен, который вообще-то эстонец; сигареты у того же шведа недоделанного – еще десятку отдай, но это только для нее, для Зойки, – десятка, потому что она шведа сто раз от метра у себя в пенальчике прятала, отоспаться давала с большого бодуна, а для остального пипла сигаретки – по два червонца, какие ж бабки надо делать, чтобы пристойное курить!.. А поужинать? Если задерживаешься, если заезд большой – еще три чирика; три, да три, да три – будет дырка, а зарплата администраторская – кот наплакал, а пошлый зверь этот скуп на слезы, вот. Впрочем, Зойка на судьбу не в обиде, она ее себе сама выбирала, лелеяла. Грех плакаться, девушка она холостая, самостоятельная, буквально – сама стоит на красивых ногах, на обвальных каблуках, ни у кого помощи не просит и не станет. А кто говорит, что администраторы в отелях берут, плюньте тому в рожу: не про Зойку это тем более. Ладно, от конфет там, от цветов, от флакончика парфюма она не откажется, так ведь для себя же, а не на продажу, или передарить кому нужному – полезное дело, приятное настроение…
Да, ноги.
Ноги гудели часов с пяти, потому что привалили американы, человек шестьдесят, на выставку то ли компьютеров, то ли станков, а заказ был на сорок, куда, спрашивается, двадцать девать? В холлы на кресла?.. Говоров, умный, так и заявил: пусть ночку на креслах перекантуются, если не предупредили, наши люди ведь кантуются – и ничего, а у них, кстати, за бугром без предварительного заказа в приличный отель тоже гамузом не вселишься. Говорову славно: указание выдал, сел в «Волгу» и свалил на дачу. А старший администратор отдувайся. Жалко себя…
Жалко американов. Жалко девочек-регистраторш, которым приказано быть вежливыми и держать улыбку на взводе. Жалко борзых мальчиков из МИДа, которые на всех континентах голубой планеты талдычат про перестройку, которой нет альтернативы. И американам талдычат. Перестройка в державе, перестройка в отеле, двенадцатый этаж приговорили к перестройке, поставили на ремонт – подчистить, что загадили. Зойка бездомную американскую двадцатку – взвод? – уболтала, английский у Зойки легкий, активный, хотя и инязовского розлива, до семи и впрямь на креслах их продержала – «Zoya, darling, Zoya, excellent, what about little party tonight?», «Sure, quys, wait а little, you’ll get your lovely rooms and only after…» – а после семи, кроме нее, в отеле начальства нет, вот она своей хилой властью двадцатый-то этажик и распахни, благо ремонтный конь там еще валяться не начинал.
Но ноги!..
– Зоенька Александровна, – это Мария Ивановна, старшая в дежурной смене, лапочка сладкая, заботливая, – вы домой пойдете или здесь заночуете?
«Заночуете» – не шутка, не подхалимская ирония, у Зойки в пенальчике есть диван, на котором можно спать, на котором как раз и кемарил похмельно вышеупомянутый эстонский товарищ швед.
– Поужинаю и пойду.
Бог с ними, с деньгами, однова живем! – села в синем зале за служебный стол, взяла себе по-человечески, коньячку тоже, ела-пила, слушала вполуха, как еще не для публики – рано еще для публики! – тихонько стебали что-то свое и для себя ресторанные крутые лабухи, разомлела, разомлела и домой пошла.
– Спокойной ночи, девочки.
– Спокойной ночи, Зоя Александровна! – в один голос из-за стекла регистратуры, хор Пятницкого, блин…
Швейцар, сука старая, кадровый кагэбэшник из бывших, а теперь застрельщик перестройки и гласности, на собраниях рвет на груди ливрею, толкуя о нравственности, а сам без трех стольников домой не идет, увидел начальницу, Матросовым под фотоэлемент влез – двери перед ней раскрыл:
– Славно вам почивать, Зоя Александровна…
А шел бы ты… И такси тут как тут.
Села на заднее сиденье, спросила:
– Ты что, на прикорме у швейцара?
Морда наглая, кулак – с голову пионера, ржет:
– Двое детишек, Зоя Александровна, все, замечу, кушать хотят, оглоеды.
– Откуда ты меня знаешь? Что-то я тебя не помню…
– Где вам всех упомнить! А мы вас знать должны…
Ну, должны – и хрен с вами, знайте. Закрыла глаза, попыталась подремать – дорога до Марьиной Рощи недлинная, но хоть десять минут, хоть пять… А ноги гудят, как провода под током. Все, завязали: на службе – без каблуков, форма одежды летняя, парадная: кроссовки, шорты, майка, в руке серп, в другой – молот…
– Куда ты меня везешь, ласковый?
– Домой, куда…
– А где мой дом?
– С утра в Марьиной Роще был. Девятый проезд, так?
– Ну ты жох! А ключа от моей квартиры у тебя нет?
– Ключа нет… – вроде даже обиделся. И сухо: – А все знать – работа требует.
Странная работа. Может, он тоже, как и швейцар, из кагэбэ?.. Да хоть из цэрэу, лишь бы довез.
Довез.
С моста развернулись через сплошную осевую, въехали в черный Девятый проезд и встали.
– Дальше, пардон, некуда, Зоя Александровна, у меня не танк.
Открыла глаза – вот тебе здрасьте: за день все перекопали, ограду поставили, а на нее – красный фонарь. Кстати, почему красный? Какие такие аналогии имеют место?.. Впрочем, вопрос праздный, бессмысленный, скорее домой, скорее – в койку.
– Может, проводить? – Большого рвения в голосе таксиста не наблюдалось.
– Обойдусь.
– Ну, как знаете… – А сдачи с трояка не дал, вонючка.
На каблуках по таким рытвинам – туфель не жалеть, а Зойка жалела, туфелек у нее – по счету. Сняла, в полиэтиленовый пакет сунула, пошла босиком, пошла своим тридцать пятым номером по сухой земле, по теплой и рассыпчатой марьинорощинской почве, как по летнему полю, как где-нибудь у сестры в деревне Сафарино по Ярославке, а если зажмурить глаза, то и вовсе как в дальнем-предальнем детстве, когда вообще никаких туфель у Зойки не наличествовало. Однако глаза легко было и не зажмуривать: мгла в Девятом проезде, повторим, стояла египетская, а свет из окон дорогу не слишком освещал. Осень. Двадцать один час с копейками, а темно, как в полночь. Зойка миновала первую девятиэтажку, подгребала уже ко второй, к родимой, как из темноты, из-под еле видного тополя услыхала длинный и явно больной стон.
Ей бы опрометью – мимо, в подъезд под кодом, а она, дура, встала и стоит, как неизвестная ей жена неизвестного ей Лота.
– Кто здесь?
Стон повторился, но тише, приглушеннее, словно Существо – кто там? человек? зверь? не видать – понемногу слабело, отходя, быть может, в мир иной. Это что же такое я здесь стою, не шибко грамотно, зато взволнованно подумала Зойка. Она уронила – именно так: пальцы разжала и уронила – на асфальт пакет со сторублевыми баретками и сумку с документами, деньгами, всякими причиндалами для марафета, она уже не думала, не помнила ни о туфлях, ни о малых деньгах в сумке, она, человек действия, для оного освободила руки и шагнула к тополю – из темноты, значит, в темноту.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
