— Я… Простите меня, сэр. — Кэролайн повернулась и взглянула ему прямо в лицо. — Кажется, я ничего не понимаю: почему вы здесь, почему меня послали сюда сегодня, почему муж не говорил мне, что вы его дядя. — Она пристально смотрела ему в глаза. — Признаться, я совершенно сбита с толку.
— Вы сбиты с толку? — с улыбкой воскликнул сэр Альберт. — Я был потрясен, когда вчера Брент пришел в мой кабинет в Оксфорде, чтобы поговорить со мной всего лишь второй раз за несколько десятилетий. И вообразите мое изумление, когда он сообщил, что его жена и есть та женщина, которая прислала мне записи о годах напряженной исследовательской работы с той самой розой, в мучениях над созданием которой я вырвал себе все волосы.
— Но я больше года назад посылала вам письмо с копиями выкладок и условий роста, но вы не заинтересовались моими находками, — быстро парировала Кэролайн.
Сэр Альберт громко вздохнул и раздраженно помахал рукой.
— Брент рассказал мне об этом. Простите, леди Кэролайн, но всю мою университетскую переписку ведет секретарь. Докучливый малый, но расторопен, поэтому я держу его у себя на службе. К сожалению, из-за этой-то его расторопности я и не получил вашего первого письма, лишившись возможности оценить ваши находки. В противном случае я был бы заинтригован и сгорал бы от нетерпения обсудить их.
— Понимаю… — удрученно пролепетала Кэролайн.
Его голос и выражение лица смягчились.
— Я знаю о вашей работе, леди Кэролайн, и, откровенно говоря, нахожу ее выдающейся. Вы сделали замечательные открытия, а вашему таланту и знаниям нет равных, насколько я могу судить, на сегодняшний день. Растения в вашем саду здоровые и ухоженные для этого времени года, ваши методы выведения новых сортов логичны и убедительны, а ваши скрещивания, в чем-то стандартные, в чем-то необычные, перспективны и приносят отличные плоды. Кроме того, я был просто ошеломлен убедительным собранием записей, которые вы прислали мне в ноябре. Я преподаю уже больше двадцати лет и никогда еще не встречал более организованного и, как выясняется, более целеустремленного студента, чем вы. Я говорю это не потому, что вы женщина или жена моего племянника, но потому, что вы, вероятно, самый одаренный ботаник из всех, кого я знал за многие годы.
Кэролайн сияла. Осознав всю искренность его слов, она была потрясена и глубоко тронута. Вцепившись в края теплой накидки, она изо всех сил старалась не терять самообладания. Сэр Альберт Маркэм был здесь, сидел рядом с ней и говорил, что считает ее одаренной! Выходило, что эта случайная встреча приносит ей больше волнения и радости, чем любое ботаническое открытие. Если она завтра же прекратит научную работу и больше никогда к ней не вернется, она все равно будет знать, что достигла чего-то уникального, добилась уважения коллеги, заслужила его доверие.
«Пожалуйста, Господи, — молилась она в душе, — пожалуйста, не дай мне расплакаться!»
— Мой муж говорил вам, что я годами изучала ваши работы?
Сэр Альберт опять улыбнулся и подался вперед.
— Ваш муж так гордится вами, что я решил, будто вижу перед собой сумасшедшего влюбленного, который до небес превозносит какой-нибудь незначительный успех предмета своих мечтаний, — с лукавым видом признался он. — Разумеется, это было до того, как я понял, что он женился на той самой женщине, которая прислала мне ворох записей, собранных ею касательно знаменитой теперь лиловой розы. Той самой женщине, которая была одной из немногих, кто стоял за порогом моей классной комнаты и слушал мои лекции. Если бы я мог позволить себе какие-то вольности, сударыня, я бы с радостью пригласил вас и других заинтересованных леди присоединиться к нашему обсуждению внутри классной комнаты, но, увы, наша культура этого не допускает, и я должен придерживаться университетских правил.
Кэролайн заморгала.
— Вы бы сделали это?
Он усмехнулся.
— Как бы там ни было, но моя сестра заставила меня с ранних лет иначе смотреть на жизнь и на женщин, но, пожалуй, будет лучше, если я начну сначала. Если Брент ничего вам не рассказывал, вы, вероятно, несколько озадачены.
— Сказать «озадачена», значит ничего не сказать о том, как я сейчас себя чувствую, — призналась Кэролайн. — «Ошарашена» несколько ближе к истине.
Сэр Альберт опять тихо засмеялся, склонился вперед, уперев локти в колени, и вновь перевел взгляд в другой конец комнаты. Как он похож на ее мужа позами, манерой держаться, голосом! Странно, что она никогда раньше не обращала внимания на эти общие черты. Вероятно, причина в том, что она никогда не подходила к ученому настолько близко, не видела его много лет, или, скорее, в том, что она не считала возможным такое невероятное совпадение. Слишком невероятное совпадение.
— Сестра родилась всего на одиннадцать месяцев позже меня, — размеренно начал сэр Альберт, — но была гораздо более озорным и агрессивным ребенком. Она всегда видела во мне обидчика, угрозу. Отчасти так получилось оттого, что мы были очень близки по возрасту, но главным образом потому, что мы были разного пола, а значит, к нам по-разному относились. Сколько я себя помню, Мод принимала это близко к сердцу, чувствовала себя заброшенным ребенком, искренне считала, что родители дарят мне больше любви, больше… свободы и уважения. С каждым годом она все более негодовала на свой пол, положение в обществе и на меня.
Он медленно поднялся и подошел к продолговатым столам.
— Я заинтересовался растениями в очень раннем возрасте. Я был очарован, но не цветами и их внешним видом, а тем, как они растут, их разнообразными структурами, загадками уникальных строений каждого отдельного растения. С годами я заметил, что все больше и больше увлекаюсь этим, и наконец, приблизительно когда мне исполнилось пятнадцать, понял, что хочу сделать ботанику делом своей жизни.
Он повернулся к Кэролайн, опершись бедром о стебли лозы, разросшиеся поверх толстой деревянной плиты.
— Все это, — неторопливо продолжал он, показывая рукой на комнату, — началось с ненасытного стремления Мод иметь все, чем обладал я. Она хотела быть ботаником, потому что я хотел быть ботаником, и считала, что превзойдет меня, если только ей дадут возможность себя показать. Но Мод никогда бы не смогла добиться такого, потому что была неорганизованной, до крайности эгоистичной и ужасно недисциплинированной. Она была умна, но, когда доходило до науки, оказывалась одной из тех, кто хочет, чтобы им давали готовые ответы, вместо того чтобы зарабатывать их своим трудом. У нее не было своих идей, она терпеть не могла, если ей говорили, что она, упаси боже, в чем-то неправа, а когда нужно было выучить что-то новое, у нее не хватало терпения. Мы с вами знаем, что для ботаника терпение не добродетель, а необходимость.
