десятки раз в день — и замер. Потоки магии стали совершенно иными. Он всегда видел потоки и линии силы, пронизывающие породу, видел сияние фаэрзресс, тёплое дыхание нодов. Но сейчас он осознал их совершенно иначе — не как цветные нити, сгустки, сияние и облака, а как структуру, как архитектуру, как партитуру, в которой каждый голос был точно различим. Он видел, где потоки пересекались и усиливали друг друга. Видел, где они ослабевали. Видел паразитные петли — остатки разрушенных чар дерро, бессмысленно крутящиеся, как обломки в водовороте. Посох стабилизировал его грубую магию настолько сильно, что… Не усиливал, а именно стабилизировал, сглаживая хаотические всплески, направляя потоки, фокусируя волю. То, что раньше требовало мучительной концентрации — точечный удар, тонкое плетение и сложный аркан, контроль за побочными эффектами — теперь давалось легко, естественно, как дыхание. Он направил струйку грубой магии на камень у ног — не ударил, а коснулся, осторожно, как хирург касается скальпелем тела больного. Камень треснул ровно, по линии касания, идеально точно. Ни пыли, ни осколков, ни побочного всплеска. Чисто. Так Кельрак не работал никогда. Он повторил — сильнее. Камешек пролетел через кузню и врезался в противоположную стену, оставив вмятину. Ровно с той силой, которую он вложил. Ни больше, ни меньше. Точно в невидимую цель.
Впервые в жизни он достиг полного контроля. Впервые магия делала ровно то, что он хотел, и ровно так, как он хотел. Ощущение было… пугающим. Как если бы человек, всю жизнь писавший левой рукой, вдруг обнаружил, что правой справляется куда лучше.
— Олот, — выдохнул он. Тьма.
Синаэ смотрела на него. В её глазах теперь было что-то, что он не сразу опознал. Не восхищение, но что-то другое. Тревога. Нет, глубже. Узнавание. Словно она это уже видела — не сейчас, а раньше, в одном из тех видений, о которых не рассказывала.
* * *
Чуть позже он осознал и побочный эффект. Шёпот. Тихий, едва слышный, на грани восприятия — голос сущности лича, заключённой в череп. Ощущения немертвого. Холод. Голод. Смерть. Мимолётные образы разложения, тлена, пустоты и вечного покоя. Они приходили волнами — слабыми, ненавязчивыми, но постоянными, как шум дождя за окном. И в этом шуме, если вслушаться, можно было различить… ритм. Не хаотичный, не столько случайный, сколько организованный, как биение сердца, как дыхание спящего. Сущность не просто бормотала во сне. Она пыталась найти язык с пленившим ее чародеем. Между волнами следовали промежутки тишины. В этих промежутках Кельрак ловил обрывки чего-то другого: не образы, а ощущения. Прикосновение к материалам — камень, металл, кость. Запах горящего дерева. Звук капающей воды. Вкус поцелуя. Фрагменты памяти лича как личной, так и ремесленной. Сущность помнила, как создавать. Руки, которых у неё больше не было, помнили хватку кисти и резца. Глаза, которых не осталось, помнили свет Миталь и тепло костра.
Кельрак понимал, что это значит. Созданный артефакт оказался не просто каким-то предметом. Посох стал сосудом, в котором заперт остаток разума могучего существа. Слабый, раздавленный, подчинённый, но всё ещё — разум. И этот разум будет учиться так же, как и он сам. Будет пробовать. Будет искать щели в своей темнице, как вода ищет путь в породе — терпеливо, непрерывно, бесконечно. Потому что у мёртвых нет ничего, кроме времени.
— Он уже говорит с тобой, — не спросила, а констатировала Синаэ. — Пока бессмыслицей, но точно говорит.
Кельрак кивнул.
Он посмотрел на неё. В её глазах точно не было страха, только совершеннейшее бессилие и предупреждение. Она знала и видела. Может быть, видела больше, чем он хотел бы знать.
— Знаю, — сказал он наконец. — Но контроль — тоже оружие, а у нас сейчас слишком мало сил, чтобы бросать даже такое опасное оружие в пыль.
Она была права, и он это понимал. Недели без нормального отдыха, ритуал уничтожения озера и поселения дерро, бои, переходы, потеря друзей — всё это имело конкретную цену, и долг копился. Однажды его придёт взыскивать кредитор. Но посох был нужен не просто для личного могущества, без него будет очень сложно. Без него дальнейший путь обещал стать значительно сложнее.
— Тебе надо прилечь.
— Тебе тоже.
— Я не вытаскивала из черепа лича сущность и не засовывала ее в палку.
— Это не палка…
— Шесть часов сна.
— Четыре.
— Пять.
Она кивнула. Пять часов.
Маята подошла, когда Синаэ тоже ушла отдыхать. Встала в дверях, скрестив руки, ее типичный жест который Кельрак уже научился читать. Она просто хотела что-то сказать, но не была уверена, что имеет на это право.
— Говори, — разрешил он, не поднимая глаз от посоха.
— Ты только что сделал посох из лича в кузне мёртвых дерро. И хочешь, чтобы я сделала вид, будто бы это обычный день?
— Нет. Хочу, чтобы ты сделала вид, будто понимаешь слово «необходимо».
— Академические маги, — Маята говорила медленно, подбирая слова, — пишут, что такие артефакты со временем съедают владельца изнутри.
Восприятие и эмоции — всё то, что делает человека человеком, а мага — уязвимым.
— Академические маги пишут в тепле своих башен и с полными животами, набитыми деликатесами. — И следом закончил уже несколько грубее. — Что-то ещё?
Маята помолчала, потом всё же добавила:
— Тут будто бы пахнет. Не по-настоящему пахнет, а магически. Как свежий труп в тёплой комнате, забытый на пару недель.
— Привыкнешь. Или будешь держаться подальше.
— Не хочу привыкать. Но я тебя услышала.
Она развернулась и ушла. Кельрак слышал, как она шепнула что-то Дуге в коридоре. Дуга хмыкнул. Звук был тёплый, успокаивающий — звук существа, которое повидало достаточно, чтобы не пугаться черепов, даже светящихся и магических.
Он положил посох рядом, не выпуская его из руки, потому что отпускать было… неприятно, и закрыл глаза. Шёпот продолжался. Тихий, настойчивый, как шум крови в ушах или тихий плеск волн подземной реки. Он уснул с этим шёпотом и ему снились высокие арки, и свет через витражное окно, и чья-то рука, протянутая из золотого тумана. Это были не его сны.
* * *
Ночью, если в Хар’Олот вообще можно было говорить о ночи, Кельрак проверил посох на фаэрзресс. Ответ посоха оказался не таким, которого он ожидал. Магическое зрение, усиленное стабилизатором, снова разложило фаэрзресс на три пласта — как тогда, у озера. Активный — яркий, зелёный, текущий по жилам породы. Инертный — бледный, почти невидимый фон, пропитывающий воздух. И тёмный — тот самый, что он заметил впервые на дне озера. Плотный, медленный, тяжёлый, как кровь земли в воде. И он двигался вполне
