не открылась решетка.
Резная, деревянная, со сложным узором. Виктория обхватила решетку руками, потрясла. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Дернула сильнее. Бесполезно.
За решеткой раскинулся сад — пруд, заросший лотосами, красный выгнутый мостик, деревья, роняющие на дорожки розовые лепестки. Красиво, спокойно, безмятежно. А она здесь, в тюрьме.
Отпустив прутья, Виктория отступила, развернулась к двери. Подошла, приложила ухо к створке, прислушалась.
Тишина, потом кашель. Женский, сдержанный. Стук древка о камень — кто-то переставил копье. Стражница. Одна из тех, в красных одеждах, что стояли повсюду, когда ее вели сюда.
— Помогите! — крикнула Виктория. — Пожалуйста! Откройте!
Тишина.
— Это ошибка! Я не должна быть здесь! Пожалуйста!
Ни звука в ответ. Ударила кулаком в дверь — боль полоснула по костяшкам, но не остановила. Колотила в дерево, пока пальцы не онемели, пока в горле не пересохло от криков.
— Откройте! Слышите?! Откройте!
Дверь молчала. Снаружи ни звука — стражница не откликнулась. Виктория прислонилась лбом к створке, руки повисли плетьми.
Бесполезно.
Он отшатнулась, заметалась по комнате. Ноги сами несли по кругу, мысли бились в голове, как птицы о прутья клетки.
Богородица Небесного Царства.
Виктория остановилась посреди комнаты, обхватила себя руками, впиваясь ногтями в плечи.Родишь ему сына. Желудок свело судорогой. Она согнулась, прижала ладонь ко рту. Тошнота поднялась волной. Виктория удержалась силой воли, сглотнула, заставила себя дышать.
«Хун придет ко мне», — пронзила безжалостная мысль.
Он придет в эту комнату — сегодня, завтра, когда? Дверь откроется, и он войдет — Небесный царь с горящими глазами, что видят не человека, а символ. Златовласую деву, сосуд для божественного семени.
Что она сможет сделать? Кричать? Кто услышит за этими стенами, в гареме, где все служат ему? Бороться? Он царь, его воля — закон.
Ноги больше не держали. Виктория опустилась на пол у кровати, обхватила колени руками.
Из дома Ричарда — в гарем Хуна.
Сбежала от одного тирана, попала к другому. Ричард бил ее, оскорблял, держал в страхе, но хотя бы он был... человеком. Злым, жестоким, но живущим в реальном мире. А Хун…
Хун безумен. Живет в мире собственных видений, где он младший брат Христа, где Бог посылает ему знамения. Никакие слова, никакие доводы не достучатся до него.
А она — часть этого безумия. Пленница чужого бреда.
Виктория закрыла глаза и откинула голову к кровати, заставляя себя дышать. Вдох, досчитать до четырех, медленный выдох. Как учил Юньфэй.
Юньфэй.
Его лицо всплыло перед внутренним взором — в зале аудиенций, когда стражники уводили ее. Он не мог ничего сделать. Только смотрел, и в глазах была боль. Просто бессилие и боль. Да и что он может поделать против воли Небесного царя, который считает себя избранником Бога? Ничего.
Робертс тоже вряд ли поможет. Хун не слушает никого, живет в собственных иллюзиях, слышит только голоса, которых нет.
Я одна.
Одна в чужой стране, в чужом городе, за стенами дворца безумца. Не знает языка, не знает обычаев, не знает, что будет завтра, через час, через минуту.
Виктория заставила себя встать — ноги дрожали. Прошла к окну, посмотрела на решетку, на сад за ней. Выхода нет. Даже если бы сломала прутья — куда бежать? Повсюду стражницы. Поймают за секунду.
Отошла, опустилась на край кровати. Жесткая циновка под ладонью, мягкое шелковое одеяло. Все красиво. Все чужое.
За окном темнело, день клонился к вечеру. Сколько времени прошло с аудиенции — час, два? Она не знала.
Хун придет.
Мысль вернулась — острая, режущая. Сегодня? Сейчас? Дверь откроется, он войдет…
Виктория легла на кровать, свернулась на боку, прижала колени к груди. За окном пели птицы, плескались рыбы в пруду, где-то далеко звенел колокольчик — тонко, печально.
А она лежала в темнеющей комнате и ждала.
Чего — не знала.
Конца. Или чуда.
* * *
Почти стемнело, когда снаружи послышались шаги.
Виктория замерла на кровати. Слушала, как они приближаются — мерные, неторопливые, по камню дорожки. Все ближе. Ближе. Сердце забилось так, что зашумело в ушах. Ее бросило в жар.
Он идет.
Шаги остановились у двери. Засов лязгнул в тишине. Виктория села, прижалась спиной к стене. В горле пересохло.
Дверь открылась.
На пороге стояла девушка. Молодая служанка с подносом в руках. Робкое лицо, опущенные глаза.
Не Хун.
Облегчение обрушилось так резко, что Виктория задохнулась — выдохнула воздух, что держала в легких, вдохнула снова, судорожно, жадно. В висках застучало.
Служанка вошла, поставила поднос на столик — миска с рисом, овощи, чашка чая. Поклонилась, не поднимая взгляда, развернулась к выходу.
— Постойте! — Виктория вскочила с кровати. — Пожалуйста!
Служанка остановилась, испуганно оглянулась через плечо.
— Вы говорите по-английски? — Виктория протянула руку, голос сорвался. — Понимаете меня?
Девушка таращилась на нее широко раскрытыми глазами. Попятилась на шаг.
— Пожалуйста, мне нужно с кем-то поговорить! Скажите хоть что-то!
Служанка отшатнулась, бросилась к двери. Выскользнула так быстро, что платье мелькнуло серым пятном. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
Виктория осталась посреди комнаты с протянутой рукой. Медленно опустила. Смотрела на закрытую дверь. Горло сжалось так, что больно было сглотнуть.
Никого. Совсем никого.
Подошла к столику, опустилась на стул. Миска с рисом слабо дымилась, овощи лежали аккуратной горкой. Взяла палочки — руки дрожали так, что едва смогла удержать. Поднесла рис ко рту, попыталась проглотить. Ком встал в горле, не прошел. Отложила палочки, отодвинула миску.
Вернулась к кровати, легла, натянула одеяло до подбородка. Смотрела в темноту под потолком. Прислушивалась к каждому звуку. Шаги снаружи. Прошли мимо, затихли. Скрип двери где-то — не здесь, дальше. Голоса — женские, тихие, китайские слова. Шелест ветра.
Ждала. Вслушивалась. Каждый шаг снаружи заставлял сердце биться быстрее. Каждый звук — напрягаться, замирать.
Он придет сегодня? Сейчас?
Но звуки постепенно затихали. Голоса смолкли. Свеча догорала на столике, отбрасывая дрожащие тени.
Виктория лежала в темноте, вцепившись в край одеяла. Сон не приходил. Только усталость давила на веки, тянула в забытье, но страх не давал уснуть.
Лежала так, пока не начало рассветать. Лишь тогда глаза закрылись, и тело просело в тяжелый, тревожный сон.
* * *
Виктория не слышала, как открылась дверь.
Очнулась от прикосновения — чья-то рука легла на плечо, осторожно потрясла. Вздрогнула, открыла глаза. Над кроватью склонились фигуры — три женщины в серых платьях, лица неразличимы в полумраке.
Одна взяла ее за руку, помогая подняться. Виктория встала, пошатнулась — голова кружилась от недосыпа. Ее подхватили под локти, повели.
