в Лофушань не прошли даром. Хоть тело и кричало от усталости после долгого висения под телегой, — повиновалось оно безупречно.
Распластавшись на черепице словно ящерица, Лян огляделся по сторонам.
Перед ним раскинулся дворцовый комплекс — море крыш, двориков и садов. Одни крыши сверкали зеленой лакированной черепицей, словно чешуйки дракона, другие были серыми, потемневшими от времени и копоти.
А вдалеке белела высокая стена гарема — запретного женского мира.
Лян знал этот путь наизусть. Выучил его, наблюдая с пожарной вышки много ночей подряд: расположение зданий, время обходов, маршруты патрулей. В голове лежала карта, четкая, как на бумаге.
Сейчас, пока все на молитве, внимание стражи ослаблено. Половина стражников тоже ушла в молельные залы.
Он двинулся вперед. Черепица была влажной от утренней росы — коварно скользкой. Лян ступал мягко, перенося вес тела, как учили в монастыре: «Иди так, будто ступаешь по тонкому льду над глубокой водой».
Перепрыгнул на соседнюю крышу. Черепица под ногой предательски хрустнула, осколок сорвался вниз. Лян застыл. Сердце ухнуло в пятки.
Издалека доносилось хоровое пение — сотни голосов славили Небесного Отца. Пока они поют — он в безопасности.
Дальше — склад. Потом кухни. Запах дыма и вареного риса поднимался вверх. Лян спрыгнул в узкий проход между зданиями, прижался к стене, перевел дух.
Последний рывок. Он забрался на низкое строение у самой стены гарема. Присел на коньке, тяжело дыша, и оценил расстояние.
Далековато.
Почти два чжана пустоты между краем крыши и верхом стены. Прыжок сложный, опасный. Одна ошибка — и сорвешься вниз.
Но другого пути не было.
Лян встал, сделал несколько шагов назад для разбега. Вспомнил слова учителя: «Когда прыгаешь через пропасть, не думай о пропасти. Думай только о том месте, куда хочешь допрыгнуть».
Разбежался — коротко, мощно. Последний шаг, сильный толчок…
Тело взлетело в воздух.
На мгновение он завис между крышей и высокой белой стеной. Руки вытянулись вперед. Пальцы вцепились в верхний край. Тело тяжело ударилось о кладку. Лян повис, держась только силой рук.
Стиснув зубы, он подтянулся, перевалился через край и оказался наверху стены.
За ней открывался другой мир.
Деревья стояли в розовом цвету, наполняя воздух сладким ароматом. Дорожки вились между клумбами, а в центре блестел большой пруд, усыпанный белыми лотосами. Павильоны с изящно изогнутыми крышами стояли в задумчивой тишине.
Лян поискал глазами Павильон Небесной Гостьи — так назвала его Гуйлань, служанка, через которую он передавал Виктории записки. Нашел на отшибе, в дальнем уголке сада. У двери никого не было. Гуйлань говорила правду — половина охраны на утренней молитве. Виктория, должно быть, тоже там. Павильон пуст.
Лян спрыгнул на траву, перекатился, гася удар. Прижался к валуну, поросшему мхом, прислушался.
Тишина. Ни шагов стражниц, ни шелеста платьев наложниц. Только далекое, приглушенное пение из главного зала.
Вдоль стены тянулись заросли бамбука. Не слишком густые, но лучше, чем ничего. Лян двинулся вперед, осторожно раздвигая стебли. Листья тихо шелестели над головой.
Вот он. Павильон Небесной Гостьи.
Лян спрятался за кустом османтуса и взглянул на окно с деревянной решеткой.
Виктория живет здесь. Спит за этими стенами. Смотрит в это окно.
Грудь сжало сладкой, почти болезненной тоской.
Под окном раскинулся прудик с золотыми рыбками. За ним земля поднималась невысокой террасой. Насыпь была укреплена валунами — большими, серыми, обросшими мхом. Дальше — стена гарема.
Лян не мог подойти ближе — слишком опасно. Но запоминал все: расстояние до пруда — пять шагов, от пруда до террасы — семь, высоту стены, расположение валунов.
План складывался в голове четко, как каллиграфия на белой бумаге.
Пробраться сюда до вечерней молитвы. Принести веревочную лестницу и мужскую одежду. Спрятаться среди валунов. Когда все уйдут на молитву — подпилить решетку окна. Тихо. По одному прутику. Вечерний молебен долгий — времени хватит.
Потом — ждать Часа Крысы, когда весь гарем погрузится в глубокий сон. Выдавить решетку, Виктория вылезет через окно. Переоденется за кустами. И по веревочной лестнице — вверх.
Дальше — к хозяйственному двору. Там есть калитка для выноса отходов — Лян приметил ее, когда следил за дворцом. Запирается на засов изнутри — никаких замков, никаких ключей. Охрана слабая — старик-стражник, который чаще спит, чем бодрствует. Если проснется — Лян вырубит его. Не убьет, просто усыпит ударом в правильное место на шее.
Они с Викторией выйдут через эту калитку и растворятся в ночи.
«Путь есть, — подумал Лян, и сердце сжалось от острой, почти отчаянной надежды. — Опасный… но есть».
Но следом пришла другая мысль — холодная, как осенний ветер с Янцзы.
А что дальше?
Вывести ее из дворца — это полбеды. Куда потом? Шанхай отпадает — там британцы и ее муж. Скрыться в глухой деревне? В горах? Он то сможет: привык к простой еде, к холоду, к тяжелой работе. А она? Англичанка, выросшая среди книг и мягких ковров… Как долго она выдержит жизнь в крестьянской хижине без привычных удобств?
Существует ли вообще в этом мире место, где может жить пара — китаец и англичанка?
Лян закрыл глаза и медленно выдохнул.
«Робертс. Спрошу у него».
* * *
Дни в гареме текли неспешно, как густой мед.
Омовение. Молитва. Занятия. Виктория сидела в своем павильоне, слушая пожилую наставницу, которая приходила учить ее «небесным истинам» и китайскому языку.
Наставница говорила по-китайски, переводчица переводила на ломаный английский. Писала иероглифы на бумаге, заставляя повторять, запоминать.
Этот значок — похожий на человека в широкой шляпе с раскинутыми руками — означает «Небо». Три горизонтальные черты, пронзенные вертикальной — «царь». Вместе — «Небесный царь». Хун Сюцюань.
Виктория выводила кистью по бумаге — неумело, дрожащей рукой. Наставница недовольно качала головой, велела переписывать.
Обучение давалось тяжело. Язык был резким, чужим, полным шипящих звуков и падающих тонов. Иероглифы казались бессмысленными закорючками. Но это занятие хотя бы заполняло пустоту. Отвлекало от страха, который рос в груди день ото дня как ядовитый цветок.
Каждый вечер, когда служанки уходили, Виктория доставала из волос тонкую заколку и царапала деревянную панель у изголовья кровати. Еще одна засечка. Еще один день в золотой клетке.
Если бы не этот страх — перед предстоящей «свадьбой», перед Хуном, перед неизвестностью, — жизнь можно было бы назвать терпимой. Сытная еда, крыша над головой, никто не бил, не кричал. После трех лет с Ричардом это казалось почти раем.
Но страх был. И тоска — острая, жгучая, не отпускающая ни на минуту.
Тоска по Юньфэю.
Вспоминала его
