воздух. Лян крутанулся — тело изогнулось, как змея, уходящая от удара. Сеть прошла мимо, грузики просвистели на волосок от головы. Вторая летела следом — Лян присел, пропустил ее над собой и перекатился вбок.
Шест с крюком метнулся к ногам. Лян подпрыгнул, нога выбросилась вперед — пятка в грудь стражнице. Та отлетела, согнувшись пополам.
Но их было слишком много.
Кто-то бросил веревку — петля захлестнула запястье. Рывок. Ляна дернуло в сторону. Он не сопротивлялся — использовал силу врага, как учили в Лофушань: рванулся вперед по направлению тяги, кулак врезался стражнице в живот. Та выдохнула со всхлипом, согнулась. Но сзади уже свистел шест.
Развернулся — поздно. Крюк зацепил рукав, ткань затрещала. Лян потерял равновесие на короткий миг.
Этого хватило.
Сеть обрушилась сверху. Тяжелое плетение накрыло плечи и голову, грузики больно ударили по спине. Лян рванулся, пытаясь сбросить сеть, но ее уже тянули с четырех сторон.
— Держать! Не отпускать!
Он боролся — отчаянно, яростно, слепо. Ударил кого-то в колено. Хруст, крик. Впечатал локоть в чье-то лицо. Но сеть опутала руки. Веревка захлестнула запястья — раз, два, затянули. Еще одна вокруг ног.
Сверху навалились сразу несколько тел. Чье-то колено вдавилось между лопаток, лицо прижали к земле — во рту песок и привкус солоноватой крови. Руки вывернули за спину, стянули веревками.
— Попался! — выдохнула женщина, прижимающая его коленом. — Госпожа будет довольна.
Лян закрыл глаза. В груди разливалась тяжелая, горькая пустота.
Это конец.
* * *
Камера тонула в полумраке. Тени от факела извивались, словно живые, то вытягиваясь к потолку, то сжимаясь в уродливые силуэты. Сырой воздух пропитался запахом плесени, засохшей крови и человеческого страха, въевшегося в камень за многие годы.
Лян висел, как муха в коконе паутины, подвешенный к толстой балке под потолком. Веревки впивались в запястья. Грудь стянута тугими узлами — каждый вдох требовал усилий, ребра сжаты, словно в железных тисках. Ноги безвольно покачивались в пустоте.
У дальней стены стояла ширма — красивая, дорогая, с журавлями на шелковых панелях. Она казалась издевкой в этом сыром каменном мешке.
У выхода застыли две стражницы. Красные одежды, красные платки на головах, в руках мечи. Лица бесстрастные, глаза холодные. Они не говорили. Только смотрели.
Время растянулось в бесконечную, тягучую боль.
Вдруг за ширмой тихо скрипнула дверь. Стражницы почтительно склонили головы.
Раздался шелест одежд, и на шелковой панели появилась тень — невысокая женщина с горделивой осанкой.
— Я Лай Сийинь. Первая жена Небесного царя. Хозяйка гарема, — надменно протянула она. — Кто ты такой?
Лян молчал. Горло горело, язык прилип к нёбу. Повисла тяжелая тишина. Лишь веревка поскрипывала под его весом.
Лай Сийинь повторила терпеливо, почти ласково:
— Зачем ты пришел в гарем?
— Ошибся, — выдавил Лян. — Думал... сокровищница.
Тень насмешливо качнула головой:
— Лжешь. У тебя веревочная лестница. Одежда. Кого ты хотел освободить?
Лян сглотнул. Попытался снова:
— Хотел ограбить. Слышал... во дворце золото, драгоценности...
Тень вновь качнула головой — нетерпеливее, резче. Рука взметнулась небрежным жестом.
Стражница шагнула вперед, замахнулась бамбуковой палкой.
На ребра обрушился удар. Огонь полоснул по боку, пробежал к позвоночнику. Дыхание оборвалось — воздух вышел хрипом, похожим на всхлип. Лян закашлялся. Тело дернулось в петлях, туже затягивая узлы.
Тень за ширмой спокойно ждала, пока стихнет кашель. Затем повторила — ровно, будто ничего не произошло:
— Зачем ты пришел?
Лян молчал, часто дыша, пытаясь справиться с болью в ребрах.
Палка взлетела снова — свистнула в воздухе, врезалась в бок. Дыхание прервалось. Второй удар пришелся выше, третий — ниже. Перед глазами поплыли черные пятна.
— Достаточно.
Стражница остановилась, палка замерла в воздухе.
— Я знаю все. Ты пришел за иноземкой. За Викторией.
Пальцы судорожно скрючились за спиной, ногти впились в ладони.
— Как вы... — вырвалось у Ляна.
— Гуйлань, — насмешливо бросила тень.
В ушах зазвенело. Лян ошалело уставился на нее, губы разжались, но звука не вышло.
— Гуйлань? — просипел он.
— Да. — Лай Сийин с удовлетворением кивнула. — Она всегда была предана мне, как и все остальные в этом дворце. Сразу же доложила мне обо всем. И я… приказала ей вам помогать. И докладывать мне.
Внутренности скрутились болезненным узлом. Гуйлань. Та, что смотрела с сочувствием. Та, чьи руки дрожали, передавая записки. Все — наигранно. Все — по приказу этой женщины. Дурак. Слепой, наивный дурак.
— Я читала вашу переписку. — Тень переместилась вдоль ширмы плавно, как тигр, обходящий добычу. — Знала, что вы замышляете. Ждала, когда ты придешь.
Остановилась, склонила голову чуть набок — в игривом, издевательском жесте:
— И ты пришел. Глупец.
Ярость взметнулась к горлу, взорвалась в глазах красными вспышками. Лян отчаянно рванулся в петлях. Веревка скрипнула, натянулась до предела.
— Виктория… — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Что вы сделали с ней?
— Она в безопасности. Пока, — равнодушно ответила Лай.
«Пока». Страх ледяными змеями расползался в животе.
Тень скользнула вдоль ширмы, размышляя вслух:
— Думаю, мне следует донести обо всем Небесному Царю. Он прикажет тебя казнить. Медленно. Мучительно.
Остановилась. Повернулась к нему.
— И ее тоже.
— Нет! — голос сорвался на крик. — Виктория невиновна! Она ничего не знала о побеге!
Тень качнула головой — назидательно, как учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику:
— Лжешь. Она отвечала на твои записки. Планировала бежать. Это измена Небесному Царю.
Лян закрыл глаза. Замедлил дыхание — длинный вдох, мучительный выдох. Паника душила, сжимала горло, но паника здесь не поможет. Думать. Найти то, что заставит ее отступить.
Открыл глаза, посмотрел на тень:
— Казните меня. Но отпустите Викторию. Она ничего вам не сделала.
— Не сделала? — прозвучало с издевкой. — Хун уже давно назначил преемником нашего сына. Все было предрешено, пока не появилась она…
Лай не закончила, но было ясно: она боится не только за сына. Боится стать ненужной, потерять влияние, власть.
Страх можно использовать.
— Если вы донесете Небесному Царю, — осторожно начал Лян, — разразится скандал.
Тень не шелохнулась, но он почувствовал — она слушает. Внимательно, напряженно.
— Иноземка пыталась бежать от Небесного царя, — продолжил он. — Хун потеряет лицо. Люди будут говорить: она предпочла умереть, лишь бы не быть с ним.
Лай молчала. Не двигалась, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение — тугая, натянутая до предела, струна.
Наконец она шевельнулась:
— Продолжай.
