составили кодекс образованного человека, адиба, напоминающий рекомендации Конфуция государственным чиновникам и вообще всем просвещенным и правильно живущим людям.
Важное место в нем занимало искусство общения и угождения правителю. Например, в книге «Правила поведения и обычаи при дворе халифов» говорилось, что хороший придворный должен смотреть только на халифа и его уста. «Самый лучший в глазах своего господина тот человек, который безгласен и бесплотен, как эхо. Он не плюет, не сморкается, не жует и не пьет». Халиф может рассердиться на придворного, если тот громко говорит или от него слишком сильно пахнет благовониями. Не надо чересчур настаивать на своем, потому что даже если ты докажешь свою правоту, халиф может разгневаться на тебя за то, что сам был неправ. Повиноваться правителю важней, чем заботиться о деле. «Не нужно противоречить эмиру верующих, – говорится в том же источнике. – Если то, что он задумал, правильно – будет успех; если он ошибся – то ошибка будет его собственная, без твоего участия, по его приказу». Если ты не военный, не стоит демонстрировать свою силу и храбрость, лучше притвориться слабым и трусливым, чтобы халиф не подумал, что ты можешь замыслить против него какое-тот зло.
Этикет. Дворцовый этикет включал множество правил и регламентаций, которые должен был знать каждый придворный. Запрещалось что-то переспрашивать, говорить не по делу, поворачиваться спиной к халифу, когда уходишь. Не рекомендовалось приходить на прием в красном, потому что красный – цвет халифа или бунтовщиков. Нельзя было снимать с головы чалму и сидеть, положив ногу на ногу, не только в присутствии халифа, но и вообще в его дворце. За исполнением этих и других правил следили особые осведомители, которые доносили обо всем начальству.
Халиф Муавия, знавший толк в человеческой психологии, говорил, что лучший способ очаровать царя – проявлять кротость, когда он гневается, и внимание, когда он говорит. Придворные мудрецы наставляли, что вниманию следует обучаться так же, как и красноречию. Если халиф рассказывает какую-то историю, которую ты знаешь лучше, чем он, следует притвориться, что она тебе неизвестна, и слушать с глубоким вниманием и сосредоточенностью, словно внимая великой истине. Желательно, чтобы при этом рядом обрушилась кровля дома, или камень случайно угодил тебе в голову, так чтобы ручьем хлынула кровь, или лошадь наступила в яму и ты вывалился бы из седла (все эти случаи описываются в хрониках), – чтобы потом на вопрос халифа, почему ты не обращаешь на все это внимания или почему ты так неловок, можно было ответить, что блаженство от беседы с повелителем слишком велико, чтобы замечать что-либо другое. Многочисленные истории, иллюстрирующие это наставление, рассказывали о том, как после подобного ответа придворный тут же получал пятьсот тысяч дирхемов, прибавку жалованья и всевозможные богатые дары.
2.2. Поэты
Бади
Знание стихов и умение слагать стихи были отличительными признаками образованного человека. Сложить газель или уколоть врага едкой эпиграммой считалось необходимым навыком для всякого, кто претендовал на звание вельможи или носителя культуры. Иногда стихами – или, скорей, рифмованной прозой, – излагались целые научные трактаты, например, по логике или медицине.
Большинство поэтов в это время жило при дворе. Придворный поэт по умолчанию был панегиристом, писавшим хвалебные стихи. Это была его официальная должность, за которую он получал жалованье. Вельможа, не имевший в своем штате поэта, выглядел так же странно, как если бы у него не было повара или секретаря. Панегирист целиком зависел от милости своего господина и находился на положении слуги. Угодивших халифу поэтов щедро награждали, не угодивших – пороли.
Удивительно, что именно в этих трудных условиях арабская поэзия достигла невероятного расцвета. В VIII–IX веках в литературе появился «новый стиль» – бади, то есть «обновление». В поэтический мир нищих бедуинов хлынули цивилизованные персы, высмеивавшие дикарей-кочевников и восхвалявшие персидскую утонченность. Они наполнили стихотворения эффектными сочетаниями слов, новыми украшениями фраз, изощренными метафорами. Тонкость чувств, разнообразие тем, непринужденная живость и безупречная техника сделали этот период золотым веком арабской поэзии, ее классикой, эталоном и вершиной.
Три придворных поэта, великая «триада» этого времени: Башшар ибн Бурд, Абу Нувас и Абу-ль-Аттахия.
Башшар ибн Бурд
Башшар ибн Бурд был потомком знатных персов и сыном раба. Как полагалось поэту «бади», он гордился своей персидской кровью и высмеивал арабов, невежество и грубый быт кочевников. Он с издевкой описывал, как бедуины «тянут песню, бредя за верблюдом в колючках», грызут с голоду дикие арбузы и выкапывают ящериц из каменной земли. Персы в его стихах, наоборот, утонченны и изысканны. Каждый из них мог похвастаться длинной родословной и знанием культуры, не говоря уже о том, что именно они завоевали власть для Аббасидов. Все это не мешало поэту со всем блеском таланта восхвалять ныне здравствующих арабских халифов.
Слепой от рождения, с грузной неповоротливой фигурой и рябым лицом, Башшар мало походил на поэта. Современники вспоминали, что у него была особая манера подготавливаться к чтению стихов: он покашливал, хлопал в ладоши и поплевывал на ладони, словно собираясь взяться за лопату или кирку. Как и у всех «бадистов», его любовная лирика представляла собой вздохи по прекрасной и недоступной возлюбленной. Все знали, что у него была тяжелая и мощная фигура, как у буйвола, и когда он писал, что весь иссох от любви и его может унести даже ветер, это вызывало смех.
Несмотря на слепоту, стихи Башшара отличались удивительной точностью и живостью деталей. Когда его спрашивали, как, будучи слепым, ему удается так ярко описывает видимый мир, поэт отвечал, что «видит сердцем». «Мой ум – результат моей слепоты, – объяснял он. – Когда человек что-то теряет, он в то же время и приобретает».
Человек желчный и ожесточившийся, порой с мрачным юмором, Башшар часто высмеивал те поэтические приемы, которым сам же следовал, чтобы заработать деньги. Однажды, пародируя любовные стихи, он рассказал, что его осел умер от любви к одной ослице, прекрасной, но безжалостной. Осел, продолжал поэт, говорил мне, что у нее были жемчужные зубы и щеки, подобные щекам аш-шайфурани. Когда у Башшара спросили, что такое аш-шайфурани, тот ответил, что осел ему этого не разъяснил.
Башшар не довольствовался канонами и пытался выйти за рамки избитых приемов и расхожих образов, придумывая необычные метафоры, подмечая мимолетные детали повседневной жизни («богач с похмелья пьет настой фиалки») и вводя новые темы, нигде прежде не встречавшиеся. Он был неожидан, оригинален, свеж, как истинный талант, за это его ценили и признавали первым поэтом
